ДИАЛЕКТИКА И ЕЕ АНТИПОД — МЕТАФИЗИКА

Отцы и дети, как много мы слышали подобные слова или когда читали Достоевского. В этом рассказе, хотел поделиться доброй и познавательной беседой Отца с Сыном о правильности восприятия всего Земного и правильные подходы к изучению разных вещей, с которыми приходиться сталкиваться нашей молодежи – особенно в эпоху эволюции человечества. Их странствия к познанию истины и гармонии природы на начальном этапе упирается в понятие диалектика,… так что же такое диалектика и какой она бывает? На этот вопрос наши герои странствия рассказывают в 18 беседах. И все ради того, чтобы любой человек, начинающий жить на Земле, мог ориентироваться в своем развитии, но не без знания базовой философии, ибо раньше духовность была превыше всего: что у Атлантов, что у Лемурийцев, которые щас на Марсе и среди нас… Рассказ написан довольно сжато, где мало “воды” и больше сути, что делает рассказ увлекательным и понятным.

“Пока ты молод, друг мой, изучай философию.”

Гераклит

“Величие состоит в умении мыслить”

Блез Паскаль

Диалектика, есть “наука об общих законах движения как внешнего мира, так и человеческого мышления в целом”.

alfero

Беседа 1 (утренняя).
Что такое диалектика? какой она бывает?

Сын. Прости, отец, что я немного задержался: хотел взять что-нибудь с собой, чтобы почитать в дороге, да ничего не нашел.
Отец. Ну вот и хорошо. Ты торопился, запыхался и устал. Передохнем немного и пустимся в путь. Скажи: доволен ли ты, что нам предстоит такое большое путешествие? Ведь мы должны дойти в Большой город пешком, а это — шесть полных дней пути.
Сын. Конечно! Это всегда было моей заветной мечтой. Помнишь, как я ужасно расстроился в позапрошлом году, когда вы с мамой пошли в поход, а меня с собой не взяли? Почему же тогда не взяли? Ведь мне так хотелось пойти с вами! А теперь ты берешь меня с собой, хотя идти нам придется гораздо дольше, чем в прошлый раз.
Отец. Ты рассуждаешь, мой сын, не диалектически…
Сын (прерывая). Как ты сказал: не диалектически? Я первый раз слышу это слово. Что оно значит? Объясни мне, пожалуйста.
Отец. Значит оно то, что надо всегда учитывать условия, в которых ты живешь и действуешь. В позапрошлом году они, эти условия, были совсем другими, чем нынче. Во-первых, тебе было на целых два года меньше, чем сейчас, значит, ты был тогда гораздо слабее. Во-вторых, тогда ты перенес корь и недостаточно еще окреп после болезни. А в-третьих, то лето было очень холодным и дождливым. Нынешнее выдалось сухим и солнечным. Значит, условия изменились теперь к лучшему, и вот мы отправляемся с тобой в путь.
Сын. При чем же тут диалектика?
Отец. Да при том, что именно она-то и требует всегда иметь в виду условия и обстоятельства, в которых совершаются любые действия, протекают любые события. Попробуй ответить на такой вопрос: солнце полезно или вредно?
Сын. Конечно, полезно.
Отец. Ты ответил опять не диалектически. Ты должен был бы спросить меня: а при каких условиях? В каких дозах и кому? И мой вопрос был поставлен неправильно. Ты же этого не заметил. Разумеется, во многих случаях солнце не только полезно, но просто необходимо человеку. Без солнца не было бы жизни на земле. И когда ты греешься на солнце и загораешь летом под его лучами, то это, конечно, очень хорошо. Но подумай сам, хорошо ли будет, если ты обгоришь на солнце, получишь ожоги, а тем более солнечный удар? Значит, солнце полезно тебе только в меру. То же и в сельском хозяйстве: вспомни засухи, когда гибнет урожай на полях, который тоже образуется благодаря солнцу. Но солнце же может и погубить его.
Сын. Прости, отец, но я еще смутно понимаю, что такое диалектика. Но чувствую, что она меня сильно заинтересовала.
Отец. Если так, то хочешь — я буду с тобой беседовать о ней на предстоящих привалах? А пока я подойду издалека и отвечу тебе на вопрос о диалектике не по-научному, а по самому обыденному: рассуждать диалектически — значит не придумывать чего-либо, чего не существует в действительности, не навязывать природе ничего такого, что в ней не существует. Это значит признать объективную диалектику, существующую и проявляющуюся в самих вещах, то есть в объекте, который существует вне нас и независимо от нас.
Сын. А разве есть еще другая диалектика, кроме этой, раз ты добавил к ней слово объективная?
Отец. Да, есть и другая, но не отдельная от той, которую я назвал только что, а как бы ее своеобразное повторение или, лучше сказать, ее отображение в нашей голове. Мы, люди, ты и я в том числе, умеем мыслить, и в наших мыслях и образах, которые возникают в нашей голове, своеобразно отражается то, что существует и действует вне нас и независимо от нас, а также поступки и действия других людей и наши собственные. В соответствии с этим человек — субъект — отражает в своей голове объективную диалектику вещей и явлений, и таким отражением является субъективная диалектика в качестве мысленного отражения диалектики объективной. В конечном счете, обе они совпадают между собой.
Сын. Я где-то слышал, что существуют две философии: материалистическая и идеалистическая, и сначала подумал, что и диалектики две такие существуют. Если это так, то чем же они различаются между собой?
Отец. Чтобы ответить тебе на этот вопрос, надо разобраться в том, что такое материализм и что такое идеализм. А для этого требуется хотя бы коротко выяснить, в чем состоит самый главный или основной вопрос любой вообще философии.
Сын. В чем же он состоит?
Отец. Прежде всего в различении между собой материального и духовного, то есть идеального. Материальное — материя — это все, что существует вне нас и вокруг нас и что не зависит от нас самих. И организм человека и других живых существ — тоже материальные образования. Это все мы можем увидеть, услышать, пощупать иногда прямо и непосредственно, иногда же с помощью особых инструментов и приборов — микроскопа (если предмет очень мал), телескопов (если он удален от нас) и т. п. Вот ты только что взрыхлил землю своей палкой. Ты произвел этим материальное действие: и рука твоя является материальной, вещественной, те лесной, она — часть твоего тела; и палка, которую ты держишь в руке, тоже ведь представляет собой вещественный предмет — ты видишь ее форму, длину, цвет, ты ощущаешь ее твердость, шероховатость, ты слышишь, как она стучит по камню. И землю, которую ты взрыхлил, ты точно так же хорошо ощущаешь своими органами чувств: на глаз, на ощупь и, если хочешь, на запах и вкус.
Сын. Понял, понял! А всего этого нет у духовных явлений? Так ведь?
Отец. Совершенно верно! Ведь твои и мои идеи, вообще идеальное, не возникают где-то отдельно от нас самих, вне и независимо от нас. Они возникают только в головах людей и нигде больше. Их нельзя пощупать, понюхать, увидеть. Ведь смешно и дико было бы сказать: моя мысль зеленая, а твоя — синяя. Или: одна идея круглая, другая — квадратная, а третья — треугольная. Заметь, что пространственная, геометрическая характеристика вообще не годится, когда речь идет о мыслях, идеях, понятиях. Ты хорошо это знаешь по себе: одно дело сдвинуть палкой, которая у тебя в руках, какой-нибудь предмет, то есть совершить материальное действие, и совсем другое дело — подумать об этом, или, как говорят в шутку, «пошевелить мозгами».
Сын. Но ведь наша голова, наш мозг, где существуют и возникают мысли, — материальны. Почему же сами идеи и мысли у нас нематериальны?
Отец. Да потому, что они возникают и существуют только как особое состояние той высокоорганизованно материи, какой является человеческий мозг. Вот взгляни на этот лист дерева: от легкого дуновения ветерка он слегка дрожит. Но ведь его дрожь нельзя оторвать от него самого, представить как что-то вещественное самостоятельное. Дрожь листка — это сам дрожащий лист, лист в его движении. Если так обстоит дело в таком простом случае, то неизмеримо сложнее обстоит дело при работе нашего мозга, которая проявляет себя как его способность мыслить, то есть рождать идеи, понятия, мысли. Ведь когда дрожит лист дерева, то этим он отвечает, реагирует на внешнее воздействие ветерка, дующего на него. Лист как бы своей дрожью «отражает» то, что он испытывает от дуновения ветра. Когда же человек мыслит, то есть когда работает его мозг, то он отражает внешний мир, происходящие в нем события, вещи и явления подобно тому, как ты сейчас в своем мозгу отразил увиденное тобою дрожание вот этого листика и догадался сразу же, что его дрожание вызвано слабым движением воздуха, ветерком. А дрожание листка ведь тоже есть его движение.
Сын. Значит, между движением листка на дереве и движением мысли в моем мозгу имеется, хотя и отдаленное, сходство?
Отец. Несомненно. Не случайно же Ленин говорил, что способность отражения заложена в самом фундаменте всей материи. Не следует только ставить на одну доску механическое отражение одним телом — листком дерева — движения другого тела — воздуха в виде ветра — и отражение внешнего мира нашим сознанием: объекта субъектом. Вот, к примеру, ты обменялся с товарищем яблоками: ты дал ему свое, а он тебе — свое. В итоге у каждого оказалось опять-таки по одному яблоку. А когда вы обменялись мыслями: ты сообщил ему свою, а он тебе — свою, у каждого из вас оказалось уже по две мысли. Так что обмен идеями и мыслями существенно отличается от обмена телесными вещами. Это сравнение, мой мальчик, носит шуточный характер, но и оно подчеркивает отличие субъективного — мысли — от объективного — вещи телесной. Никогда не забывай и не упускай из виду этого отличия.
Сын. Теперь я, кажется, начинаю понимать различие между тем и другим отражением… Но я хочу напомнить, что ты хотел разъяснить мне, чем различаются между собой материалистическая и идеалистическая философия, а для этого надо сначала сказать, в че состоит основной вопрос всякой философии.

Беседа 2 (дневная).

ДИАЛЕКТИКА И ЧАСТНЫЕ НАУКИ

Отец. Первый переход сделан. Ты, наверное, устал, проголодался. Теперь отдохнем и пообедаем. Да, кстати, продолжим нашу утреннюю беседу. Теперь мне бы хотелось рассказать тебе, в чем состоит диалектическая, то есть научная, философия.

Сын. С удовольствием, отец, я готов.

Отец. Но для того, чтобы лучше обрисовать её са­мым правильным будет рассказать не просто о том, ка­кой она сейчас нам представляется, а как она возникла в свое время, как она образовалась. А это означает, что к этому вопросу надо подойти исторически, то есть диа­лектически: взять этот вопрос в его развитии.

Сын. Выходит, что и к изложению самой диалектики надо уметь подойти диалектически! Как странно это звучит…

Отец. Ничего странного в этом нет. Ведь не так уж редко случается, что диалектику высушивают, подме­няют чем-то ей чуждым, излагают ее столь не диалек­тично, что от нее, кроме звонких слов и пустых, голых формул, ничего живого не остается. Итак, если мы по­дойдем к характеристике диалектической философии исторически, то в итоге увидим, что предмет всей фило­софии не оставался одинаковым во все времена, что он все время изменялся, причем одновременно и расши­рялся за счет включения в него новых собственных фи­лософских проблем, и сужался за счет ухода из него посторонних проблем, относящихся к другим областям научного знания.

Сын. А зачем же в философию включались эти про­блемы, если они были для нее посторонними?

Отец. Это происходило не потому, что в нее что-то включали, а потому, что она вообще явилась историче­ски первой формой научного знания. Когда в античном мире, а еще раньше на Древнем Востоке, стала зарож­даться наука, она была единой, не расчлененной еще на отдельные отрасли знания. Но такое положение не могло сохраняться всегда. Пока знания о природе и об обществе существовали под общей шапкой философии и при ее господстве, они не могли помочь людям нахо­дить законы природы и общества и овладевать этими законами. Но чтобы научиться открывать законы при­роды естественные науки должны были отделиться, от­почковаться от единой философской науки, в которую они оказались включенными с самого же начала. Такое отделение их и началось в эпоху Возрождения, начиная со второй половины XV века. У общественных наук та­кое отделение совершилось позднее, в XIX веке. А у психологии это произошло совсем недавно.

Сын. Но если из философии уходили одна за другой все остальные науки, зачатки которых в нее были вклю­чены, то значит, что объем предмета философии все вре­мя сужался, становился постепенно все меньше и меньше?

Отец. Не совсем так. Конечно, он сужался за счет ухода из философии постороннего, лишь временно ока­завшегося в нем материала. Но одновременно объем предмета философии столь же неуклонно расширялся за счет собственно философских вопросов, а именно методологических, гносеологических и логических. Когда зародилась и сформировалась диалектика как наука, расширение объема предмета философии пошло еще бо­лее быстрыми темпами. Все это означало, что здесь бы­ли два встречных процесса: одновременного сужения и расширения объема предмета философии.

Сын. Какие же взаимоотношения между философией и частными науками складывались за все время их су­ществования?

Отец. Для единой натурфилософской науки харак­терно было утверждение, что философия есть наука над всеми науками, есть царица наук. Когда же полным хо­дом развернулась эмансипация все новых и новых част­ных наук, то, как в философии, так и в положитель­ных — естественных и общественных — науках возник­ло течение, согласно которому наука, мол, сама Философия и никакая другая философия не нужна и невозможна. При таком подходе все научное знание ограничивалось лишь   положительными, позитивными науками, которые отделились в свое время от филосо­фии. Поэтому это течение, возникшее еще в первой по­ловине XIX века, получило название позитивизма, а его новейшие проявления выступают под флагом неопози­тивизма.

Сын. А может быть, сторонники этого течения и пра­вы? Что, если в результате отпочкования от философии всех положительных, или частных, наук ее предмет испарился нацело, досуха, не оставив после себя ника­кого остатка?

Отец. Давай разберемся в этом детальнее. Что озна­чает, что от философии отделилась   какая-то частная наука в качестве самостоятельной отрасли знания, неза­висимой от философии? Это значит, что из предмета фи­лософии ушло изучение законов какой-то определенной, частной области явлений мира. В дальнейшем эти зако­ны ищутся, открываются и познаются с помощью спе­циальных способов, приемов и методов, присущих дан­ной, вновь возникшей самостоятельной отрасли знания, скажем, механики, физики или химии. Что же останется еще в предмете философии, что не могло уйти ни в одну частную науку, ни в целую группу частных наук, напри­мер, в группу естественных или в группу общественных наук? Если ты думаешь, мой друг, что такого остатка вообще не будет, что предмет философии испарится до­суха, то ты глубоко ошибаешься. Во-первых, останутся такие законы, которые пронизывают собой все явления мира, как внешнего, материального, так и внутреннего, духовного. Это наиболее общие законы всякого движе­ния, всякого развития, где бы оно ни происходило — в природе, в обществе или в мышлении. Во-вторых, оста­нутся те законы, которым следует мышление в своем движении к постижению истины, при отражении внеш­него мира мыслящим человеком. В первом случае мы имеем материалистическую диалектику, предметом кото­рой являются общие законы всякого развития, во вто­ром — диалектическую логику в качестве логической функции диалектики, и ее предметом служат общие за­коны мышления, ведущего к истине.

Сын. Значит, таков предмет научной философии?

Отец. Да, именно таков. В итоге последовательного ухода из предмета философии всех частных наук, как определил Энгельс, и его взгляды полностью разделял Ленин, от прежней философии сохранила свое значение только диалектика, наука о наиболее общих законах всякого движения, всякого развития, и логика — наука о мышлении и его общих законах. Можно сказать так, что в предмете научной философии — после отпочкова­ния частных наук — остались только наиболее широкие законы, которые потому-то и не могли войти ни в одну частную науку. Вот в итоге и получилось, что за фило­софией осталось все, что в силу своей всеобщности не могло войти в частные науки о природе, которые отпоч­ковывались от философии.

Сын. Когда же закончилось отпочкование частных наук от философии?

Отец. Во времена Энгельса, в XIX веке, от филосо­фии отпочковались те частные науки, которые изучали природу и общество. Но все, что касалось мышления, оставалось в области философии, в том числе и школь­ная, формальная, логика. С тех пор получила развитие математическая логика, находящаяся на грани между логикой и математикой. Она впитала, включила в себя и формальную логику в ее прежнем понимании. Но ма­тематическая логика никогда не входила в философию, а с самого начала была частной наукой. Поэтому и формальная логика в настоящее время уже вышла из философии. Точно так же и кибернетика: изучая и мо­делируя процессы мышления, она в то же время с само­го начала была и есть частная наука о процессах управ­ления и самоуправления. Следовательно, сегодня вне Философии оказываются, кроме частных наук о приро­де и обществе, также и частные науки о мышлении.

Сын. И это касается также и психологии?

Отец. Психология долгое время входила в филосо­фию — потому, что она также изучает мышление чело­века. Но теперь и она отпочковалась от философии. Я уже не говорю про учение о высшей нервной дея­тельности, которое создал великий русский физиолог Иван Павлов, исследуя мозговую деятельность челове­ка. Это учение обращено на материальную основу позна­вательной деятельности, на чувственную и абстрактно-мыслительную ее ступени. Но это учение с самого нача­ла не входило в философию и не являлось ее частью.

Сын. Значит, если я правильно понял, современную научную философию составляет материалистическая диалектика — с ее наиболее общими законами всякого движения, и диалектическая логика — с ее общими за­конами мышления, ведущего к истине. Все же осталь­ное входит в частные, положительные науки о природе, обществе и мышлении — в отличие от того, что было во времена Энгельса и Ленина, когда к частным наукам о природе и обществе не добавляли еще частные науки о мышлении. Правильно ли я это понял?

Отец. Правильно. А теперь мы можем с тобой выяс­нить и то, как соотносятся сегодня философия как об­щая наука и все частные науки. При всем своем раз­личии они столь же нераздельны между собой, как об­щее и частное. Диалектика учит, что общее, существует только в частном и через частное, со­ставляя определенную сторону частного. Частное же су­ществует лишь в той связи, которая ведет к общему. Короче говоря, общее и частное как противоположности существуют только в диалектическом единстве. То же самое и в отношениях между философией и частными науками. Научная философия, отражая наиболее общие законы движения, то есть   всеобщее, дает частным наукам общий метод изучения мира и научное миро­воззрение. Поэтому без диалектической философии част­ные науки лишаются понимания широты горизонта научного развития. В свою очередь, частные науки дают философии конкретный материал для философского анализа и философских обобщений. Они обогащают философию и подводят под нее прочный фундамент. Без поддержки частных наук философия, оторванная от жизни от человеческой практики, легко могла бы выро­диться в пустые хитросплетения философской мысли. Только союз между философией и частными науками может обеспечить их успешное обоюдное продвижение вперед нарастающими темпами. Вот почему Ленин писал о необходимости такого союза, особенно между фило­софами-марксистами и передовыми естествоиспытателя­ми. Этому была посвящена статья, написанная Лени­ным в 1922 году, незадолго до его смерти, «О значении воинствующего материализма». Она справедливо назва­на ленинским философским завещанием.

Сын. Кажется, я догадался, как можно представить себе взаимоотношения между всеми частными науками и диалектической философией. Частные науки словно раз­дирают весь мир на части, и каждая из них изучает только один какой-нибудь его кусочек. Философия же, диалектика, изучает мир в целом, или как целое: ведь ни одна частная наука его не может охватить целиком. А кто-то должен изучать его целиком, взятым без его разделения на части. Верна ли моя мысль?

Отец. Не совсем, или, точнее, совсем не верна. Ко­нечно, ни одна отдельная наука вообще не ставит своей задачей и не в состоянии охватить весь мир в целом, то есть все, что существует на свете. Это касается и философии. Только все науки без исключения в своей со­вокупности и в своем взаимодействии могут достичь это­го при обязательном участии диалектической филосо­фии, которая пронизывает и объединяет собой все част­ные науки. Но нельзя сказать, что ни одна наука не уча­ствует в изучении мира как целого, в его познании имен­но в целом. Ведь если мы скажем, что в таком деле не принимает участие, например, биология, то это будет означать, что из мира в целом выпала вся живая природа, которая составляет главный предмет биологии. Какой же тогда получится у нас «мир в целом» без живой природы? Или, скажем, выпадет астрономия, особенно космология. Никакого «мира в целом» никак тогда не получится, потому что придется ограничиться одной нашей планетой. К тому же саму космологию, то есть науку о вселенной, часто определяют как учение о мире в целом или о мире как целом. А мы на осно­вании того, что это частная наука, лишим ее права за­ниматься миром в целом, отдав этот мир в целом на откуп одной лишь философии. Понимаешь, как это смешно бы получилось?

Сын. Я, кажется, догадался, как все это можно худо­жественно представить: каждая частная наука — та же биология или астрономия — это чудесные цветы, а их совокупность — это великолепный букет, поставленный в прекрасную вазу, которая все эти цветы собой объеди­няет, и этой вазой является диалектическая философия. А предметом всех вообще наук, представленных и от­дельными цветами, и их общим букетом, и вазой, в ко­торой они находятся, является мир в целом. Скажи, пра­вильно ли я тебя понял?

Отец. В художественном воображении, мой друг, те­бе отказать нельзя, но ведь не все, что красиво, верно. Вот нельзя уподобить и совокупность частных наук бу­кету: в букете цветы просто прикладываются один к дру­гому, а науки взаимодействуют между собой, глубоко проникают друг в друга, образуют между собой перехо­ды и как бы «мостики». Об этом я поговорю еще позд­нее, когда речь зайдет о классификации наук. И философия тоже ведь непохожа на сосуд, куда совершенно внешним образом вставлен букет из цветов. Верно ты подметил, что она объединяет собой все науки, но то, как это она делает, гораздо сложнее, нежели может показаться с первого раза. Она объединяет их не внешним образом, не механически, а тем, что она проникает в них внутренним путем, обобщает их содержание, способы и приемы изучения внешнего мира. Образ сосуда, вазы для этого не годится.

Сын. Мне, конечно, грустно, что я не смог сразу пра­вильно угадать и выразить, так сказать, в красках, то соотношение между философией (диалектикой) и частными науками, про которые ты мне рассказывал. Теперь я понял свою ошибку и впредь буду серьезнее проверять свои мысли и сравнения. Но скажи мне, только ли один вопрос о мире в целом изучают все науки совместно, включая философию?

Отец. Таких как обычно говорят, комплексных про­блем очень много. Вот та же классификация наук тре­бует обязательного участия всех наук, в том числе, раз­умеется, и диалектической философии, объединяющей собой — своим проникновением в них — все отрасли научного знания. Я назову тебе еще историю науки, науч­ного познания, и учение о самой науке, которое назы­вают науковедением. А возьми всю область творчества, творческой деятельности человека. Ведь она включает в себя все виды научного творчества, проявляющиеся в научных открытиях; все виды технического творчества, проявляющиеся в изобретательстве; все виды художе­ственного и литературного творчества, проявляющиеся в произведениях искусства, поэзии и прозы; наконец, все виды социального творчества, проявляющиеся в созда­нии новых форм организации человеческого общества, какими явились, например, в России Советы рабочих депутатов, зародившиеся в России в революции 1905 го­да и ставшие государственной формой диктатуры проле­тариата после победы Октябрьской социалистической революции 1917 года.

Сын. Как ты думаешь, неужели я смогу во всем этом когда-нибудь разобраться с точки зрения диалек­тики? По силам ли мне это будет?

Отец. Сможешь, если захочешь, если хватит у тебя терпения и настойчивости и если твое увлечение диалектикой, твой интерес к ней не иссякнут. Тебе будут подчас попадаться скучно написанные книжки, где положения диалектики излагаются сухо, схематично, формально. Пусть они тебя не пугают и не отталкивают от фило­софии, от диалектики. Продолжай упорно, настойчиво ее постигать, и вскоре ты подготовишь себя настолько, что сможешь начать читать замечательные сочинения наших великих учителей — Маркса, Энгельса и Ленина. На первых порах тебе может показаться у них не все понятно. Но ты не смущайся, прочти еще и еще раз, и с каждым разом трудный вопрос, поначалу казавшийся непонятным, будет становиться все яснее, и вдруг тебя словно что-то озарит, словно откроется горизонт, кото­рый до этого был затянут тучами. Так бывает всегда, когда ты вдруг постигнешь, наконец, истину, которую долго искал.

Сын. Скажи, а у тебя так бывало?

Отец. Конечно, мой милый. Когда я был еще юношей и только стал всерьез интересоваться филосо­фией, диалектикой, я слышал доклад одного старого лектора, который сказал, что в своей жизни он семь раз — понимаешь: семь раз! — прочитал громадный труд Маркса «Капитал» и каждый раз читал его как совершенно новое произведение. Я хочу, чтобы и ты за­помнил этот рассказ… Сколько упорного труда надо за­тратить на то, чтобы по-настоящему овладеть великим учением марксизма-ленинизма, его замечательной диа­лектикой… А теперь, подкрепившись и отдохнув, двинем­ся в путь.

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

Беседа 3 (вечерняя).

ДИАЛЕКТИКА ПРОТИВ МЕТАФИЗИКИ И ДОГМАТИЗМА

Отец. Вот и кончается первый день нашего путеше­ствия. Какие теплые здесь ночи, даже душные, только к утру становится немного свежее. Ты не устал?

Сын. Нет, не устал. Мы шли молча, и я думал о том, что ты рассказал мне сегодня про диалектику. Кое-что я как будто понял, но далеко не все. А как сделать, чтобы твои рассказы доходили до меня лучше?

Отец. Погоди, не торопись. Помнишь, мы проходили днем у озера, а на нем видели островок?

Сын. Конечно, помню. Ты еще сказал, что вокруг озера кругом суша, а вокруг островка кругом вода это­го озера, и даже попросил меня обратить на это свое внимание. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему желанию получше узнать, что такое диалек­тика?

Отец. Это ты сейчас узнаешь. А теперь скажи: мо­жешь ты сказать мне, что такое озеро, если будешь го­ворить только о самом озере, о его глубине, о его воде, ее цвете, не сказав ничего об окружающей его суше, о форме его берегов?

Сын. Конечно, нет. Мне обязательно надо сказать, что озеро — это часть естественной водной поверхности, окруженной со всех сторон сушей. При этом оно, как правило, должно быть проточным — так учит школьная география.

Отец. Молодец. А можешь ты сказать, что такое остров, если не сошлешься на то, что он окружен водой? Ты опишешь его внешний вид, его берега, раститель­ность на нем, скажешь, песчаный он или каменистый, но не сумеешь без ссылки на воду определить, что ты говорил именно об острове, не правда ли?

Сын. Совершенно верно. Та же школьная география учит, что остров — это часть суши, окруженная со всех сторон водой. Только я все же никак не уловлю того, при чем тут озеро с островом и диалектика?

Отец. Вот видишь, твоя школьная география опре­деляет озеро как водоем, окруженный сушей, а остров — как часть суши, окруженную водой. То есть она опреде­ляет, так сказать, воду через сушу, а сушу через воду, я ведь вода и суша — это две главные противополож­ен, с которыми имеет дело география нашей планеты, причем не только школьная. Значит, задача с озе­ром и островом решается путем определения одного че­рез посредство другого: озера — через его окружение сушей как противоположностью воды; острова — через его окружение водой как противоположностью суши. Короче, говоря словами диалектики: мы здесь видим образец научного определения «через свою противопо­ложность».

Сын. Я, кажется, догадываюсь: и диалектику можно будет лучше понять, если суметь определить ее через ее противоположность, через антидиалектику, если раз­решено так выразиться. Не правда ли? Только я не знаю, существует ли такая антидиалектика и в чем она состоит.

Отец. Потом, очень скоро, я тебе на это отвечу. Те­перь же я хочу обратить твое внимание на то, что мы уже говорили о двух противоположных философских ве­щах — материальном и идеальном. Подобно тому, как определения озера и острова суть определения через противоположность воды и суши, так и такие основные философские понятия, как материя и мышление, бытие и сознание, природа и дух, физическое и психическое, объект и субъект, определяются одно через другое, ему прямо противоположное. Как говорил Гегель, — через «свое другое», то есть не просто через что-то другое вообще, а через свою противоположность. Вот, напри­мер, как ты скажешь: что такое материя, материальное?

Сын. Это что-то вещественное, телесное, словом, что-то недуховного свойства.

Отец. Ты стоишь на пути к правильному пониманию, но еще не дошел до него. Попробуй применить здесь прием определения «через свою противоположность».

Сын. Я и сам все время сейчас стараюсь это сде­лать — определить материальное через духовное и, на­оборот, — духовное через материальное, но у меня ни­чего не получается.

Отец. А ты вспомни об основном вопросе всякой философии, то есть об отношении мышления (сознания духовного) к материи (к материальному). Вспомнил, в чем состоит первая сторона этого вопроса: что первично, а что вторично?.. Материя — это то, что первично по отношению к духу, к сознанию, к мышлению, а дух — это то, что вторично по отношению к материи, что яв­ляется производным от нее. Так решает вопрос мате­риализм. На этом Ленин построил свое определение фи­лософского понятия материи.

Сын. Как это глубоко и обоснованно, а вместе с тем интересно и просто! Но все ли философы с этим со­гласны?

Отец. Нет, далеко не все. Идеалисты считают пер­вичным дух, мышление. Некоторые философские про­тивники Ленина нападали на такое определение мате­рии. Они ехидно заявили, что здесь имеется будто бы логический, или порочный, круг: сначала на вопрос — что такое материя? — отвечают: это то, что первично по отношению к духу, к мышлению. А потом на вопрос: а что же такое дух, мышление? — отвечают: это то, что вторично по отношению к материи. Все равно как если мы сказали, что рыба — это то, что живет в море, а море — это то, где живут рыбы. В шутку говорят: по­чему селедки соленые? Потому что они плавают в соле­ном море. А почему море соленое? Потому что в нем плавают селедки. Мы можем повторять это сколько угодно раз и ни на миллиметр не продвинемся вперед в смысле определения интересующих нас понятий, то есть в смысле раскрытия их содержания. Это типично логическая ошибка, возникающая в результате образо­вания порочного круга: ты кто? — не он. А он тогда кто? — Не ты. Ну а ты кто? — Не он. И так до беско­нечности. Такую нелепицу противники Ленина приписа­ли материалистическому ответу, гласящему, что мате­рия — это то, что первично по отношению к духу, созна­нию, мышлению.

Сын. Что же ответил им Ленин на это?

Отец. Ленин объяснил, что в обычных случаях, ко­гда речь идет об определении какого-либо понятия, на­пример, «осел», оно подводится под другое, более широ­кое понятие, в данном случае «животное». Тогда гово­рят, что осел есть животное, наделенное такими-то ему свойственными признаками. Но вот мы подошли к двум самым широким, предельно широким и вместе с тем оди­наково широким — в рамках данной науки — понятиям. Как тут быть? Более широких понятий, опять же в рам­ках данной науки, вообще не существует, поэтому под­водить наши понятия под более широкие нельзя. Остает­ся определить их через их взаимное отношение, то есть одно через другое.

Сын. Да, да, я уже понял: это как нельзя определить остров — часть суши — иначе, как через противополож­ное суше водное окружение этой суши, а озеро — часть водного пространства — иначе, как через окружение его сушей.

Отец. Ты прав. Обрати только свое внимание на то, что в рамках географии вода и суша — это предельно широкие противоположные географические понятия, а потому одно здесь определяется через свою противопо­ложность. Вот так же точно дело обстоит и в теории познания: как доказал Ленин, предельно широкие в рам­ках теории познания, гносеологические понятия материи и сознания (духа, мышления) нельзя в этих рамках определить иначе, как только так: указать, ка­кое из них берется за первичное, какое за вторичное. Приняв как последовательный материалист за первич­ное материю, Ленин построил свое гносеологическое определение понятия материи. При этом он точно и стро­го учел обе стороны основного вопроса всякой фило­софии.

Сын. Кажется, я это понял и жду, что теперь ты рас­скажешь мне, что составляет противоположность диа­лектики, — с тем, чтобы через антидиалектику я смог бы глубже понять и то, что такое сама диалектика.

Отец. Охотно это сделаю. Сейчас ты для этого уже достаточно подготовлен. Итак, антиподом диалектики является метафизика. Это слово, назва­ние употребляется в самых различных смыслах (значе­ниях) но мы с тобой будем придерживаться только од­ного и будем употреблять термин «метафизика» как «ан­тидиалектика». Так учил Ленин, следуя в этом отно­шении за Марксом и Энгельсом. И действительно, по всем без исключения пунктам метафизика является диа­метрально противоположной диалектике, ее полным ан­типодом.

Сын. Приведи, пожалуйста, хотя бы один пример этого.

Отец. Охотно, и не один. Вот мы говорили с тобой, что диалектика — это учение о развитии. Метафизика же вообще отрицает развитие: мол, ничто в мире не мо­жет развиваться, совершенствоваться, усложняться, под­ниматься на более высокую ступень. Но бывают и такие метафизики, которые утверждают, что никакого движе­ния в мире нет, в мире все неподвижно, все находится в покое. А диалектика учит, что все движется, в смысле изменяется. Помнишь слова Гераклита: все течет? А ме­тафизика это отрицает.

Сын. Как же так? А люди, а звери, тучи разве не движутся? Птицы и самолеты разве не летают? Ветви и листья разве не колышатся? Сама Земля разве не вертится?

Отец. Конечно, движение как простое перемещение, как движение по вечному кругу вынуждена признать и метафизика. Но она твердит, что в сущности все остает­ся, мол, неизменным, и никаких коренных изменений не происходит.

Сын. Мне это непонятно. Вот тут перед нами лежит крошечное семечко какого-то растения, а рядом лежало такое же, и оно уже проросло, появился стебелек, а на нем первый зеленый листик. Ну а чуть подальше вырос­ло уже маленькое деревцо с двумя-тремя веточками. А там стоят уже деревья побольше, а то и совсем боль­шие. И все это появилось из таких же крохотных се­мечек, как и то, которое мы видим. Как же можно утверждать, что вообще в мире нет развития, нет дви­жения, нет изменения?

Отец. Конечно, трудно, но при желании все же можно. Разумеется, нельзя отрицать, что из семени вы­растает или развивается большое дерево. Но метафизи­ки заявляют, что этот цикл: семя — дерево и снова се­мя вечен и неизменен: так было всегда испокон ве­ков и так будет всегда и впредь. Нового ничего здесь ожидать нельзя, этот цикл будто бы вечен и неизменен. Дальше. Я сказал: вырастает или развивается. Метафи­зик и само развитие, когда он его признает, толкует только как один голый рост. Обрати внимание на самое выражение: растет, вырастает. При этом учитывается только количественная сторона процесса развития, толь­ко рост, только увеличение или, соответственно, умень­шение. Такой взгляд метафизиков именуется механициз­мом. Между тем, в противоположность метафизике, ме­ханицизму диалектика учит, что количественные изме­нения — рост, увеличение — всегда связаны с корен­ными, качественными превращениями, с переходом од­ного в другое. Как видишь, и здесь между ними полная противоположность.

Сын. Ну а в чем еще проявляется этот антидиалек­тический механицизм, эта метафизика?

Отец. В том, как понимается противоречие, которое действует в природе и обществе, в самом материальном мире. Видишь ли, механисты толкуют его как чисто внешнее столкновение противоположно направленных сил, как это наблюдается в механике. Отсюда и их на­именование «механисты». Так их назвали еще и пото­му, что они не признают никаких качественных разли­чий и полностью сводят их к чисто количественным, то есть пытаются исчерпать качественные характеристи­ки вещей природы чисто количественными — их объемом, весом и т. д. Так вот, их взгляды схематически можно представить так: пусть у тебя будут в руках обычные весы с двумя чашками. На одной из них лежит тело, которое ты хочешь взвесить, а на другую ты кла­дешь гири. Чашки колеблются, перетягивает то одна, то другая. Тут как бы сталкиваются внешним образом две противоположные силы, — какая перетянет? Наконец, подбирая и меняя гири, ты привел чашки весов в равно­весие, и они перестали качаться. Такое равновесие ме­ханисты называют равенством противоположно направ­ленных сил, неправильно именуя это их «единством».

Сын. А как на это смотрит диалектика?

Отец. Она категорически возражает против того, что это и есть настоящее единство противоположностей. Нет! Диалектическое противоречие ничем не похоже на рав­новесие противоположных сил. Оно не носит характера столкновения внешних сил, как это ты видишь в случае весов, а носит сугубо внутренний характер. Оно прису­ще самим вещам, лежит в их собственной природе, со­ставляет их скрытую глубинную сторону. Вещи едины, но каждое такое единство, сохраняясь единым, раздваи­вается вместе с тем на противоположные стороны, ча­сти, тенденции своего развития.

Сын. Мне что-то трудно освоиться с этой мыслью. Не мог бы ты помочь мне и привести какой-нибудь кон­кретный случай из природы?

Отец. Разумеется, могу. Ты, конечно, видел обычным магнит и знаешь, что у него всегда имеются два полю­са: положительный и отрицательный или северный и южный. Разрежь магнит пополам — но отделить север­ный полюс от южного не сможешь: в месте разреза на краю той половины, где был северный полюс, образуется новый южный, а на краю другой половины — новый северный полюс. Это потому, что подобная поляризация — образование полярных противоположностей — составляет самую суть магнита, пронизывает его внутренним образом, но никак не сводится к внешнему противопоставлению двух полюсов, стоящих по концам маг­нита.

Сын. Это я теперь понял. А не мог бы ты назвать аналогичный случай из общественной жизни?

Отец. Возьми русского крестьянина-середняка лет 70 назад. Он труженик, сам работает в поле и в до­машнем хозяйстве, наемных рабочих, батраков, как ку­лаки-богатеи, не имеет. Но вместе с тем он собственник, мечтает выбиться в богатеи, в деревенскую буржуазию! И эти обе его черты или сущности не отделены одна от другой, не лежат в различных карманах, как две внеш­не сосуществующие вещи, а органически, внутренне сли­ты в нем воедино, составляя две противоположные сто­роны единого (крестьянина-середняка), то есть возни­кая из его (как единого) раздвоения на противополож­ные части. Например, когда крестьянин-середняк тру­дится на поле, выращивая или собирая хлеб, он труже­ник; и вместе с этим он одновременно задумывается уже тогда о том, как бы побольше собрать хлеба и подоро­же продать его на рынке. Значит, он выступает и как собственник. Обе противоположности — труженик и собственник — неотделимы в нем одна от другой, на них расколота сущность крестьянина-середняка, и вме­сте с тем он все же являет собой нечто внутренне еди­ное, целостное.

Сын. Как это интересно! Я уже начинаю понимать то, как действительно глубоко диалектика отличается от метафизики и механицизма, насколько она противопо­ложна им. И это их различие, наверное, имеет большое значение в жизни?

Отец. Еще бы! Так, первые шаги Советской власти по пути к социализму, которые были сделаны в России по плану, задуманному Лениным, состояли как раз в том, чтобы противоречие, присущее середняку (труже­ник-собственник) разрешить в пользу труженика. Замы­сел Ленина предполагал создание условий для интере­са середняка-единоличника в кооперативном — особенно производственном — объединении, в создании кол-ПР1-ТНВНЫХ хозяйств. Ленинский план победил, и вместе г ним победили лежавшие в его основе принципы диа­лектики Крестьянин-единоличник был переключен на рельсы социализма в результате того, что в нем труженик прочно взял верх над собственником. Итак, удо­влетворил ли тебя мой ответ? Сумел ли я выполнить твою просьбу?

Сын. Да, отец, но разъясни еще одно: наблюдается ли такая диалектика не только во внешнем мире — при­роде и обществе, но и в нашем мышлении?

Отец. Несомненно. Метафизика и здесь выступает как антипод диалектики и противостоит ей как полная ее противоположность. Только здесь ей действовать труднее: ведь ты по самому себе хорошо знаешь, как быстро и свободно текут мысли в твоей голове, какие крутые и резкие повороты они делают, как мало похожи они на что-то неизменное, неподвижное, покоящееся. И все же и здесь метафизике удается то там, то здесь утверждать что-то застывшее, остановленное, непо­движное. Правда, на время, но все же удается.

Сын. В чем же это выражается?

Отец. Я уже говорил тебе, что истина познается на­ми не сразу, а как бы по ступеням, и каждая такая сту­пень представляет новую, более полную, однако все же всегда только относительную истину. Только из суммы бесчисленного множества таких относительных истин может сложиться наконец исчерпывающая, или абсо­лютная, истина. Но случится это только в бесконечности.

Сын. То есть это значит — никогда?

Отец. Ты угадал. А метафизик объявляет каждую достигнутую ступень на бесконечной лестнице познания достижением конечной, то есть абсолютной, истины. Иначе говоря, он ее абсолютизирует и тем самым пре­вращает в неподвижную догму. Понимаешь? Вот такой догматизм и есть типичное проявление метафизики в области мышления.

Сын. А можно ли сказать, что метафизик прерывает ход мышления, его развитие и даже пытается остано­вить на каждой его ступени?

Отец. Да, мой друг, именно в этом и состоит мета­физика, проявляющаяся в процессе познания, в процес­се мышления — она останавливает этот процесс, не дает ему двинуться вперед, объявляя, что мы достигли его конца. Именно в этом и состоит догматизация до­стигнутых нами знаний, возведение их в абсолют.

Сын. Это я, как мне кажется, понял, а вот привести подтверждение этому из истории науки, научного позна­ния никак не могу. Не придешь ли ты снова на помощь?

Отец. Со всем своим удовольствием готов прийти. Помнишь, мы говорили с тобой о познании качества, ка­чественных различий у вещей как первой ступени вся­кого познания? Так вот: не успело человеческое позна­ние достигнуть этой низшей ступени, как оно ухитрилось абсолютизировать ее, а вместе с этим стали абсолюти­зироваться вообще все качественные различия, все ка­чества. Это означает, что между ними стали проводить резкие границы, а сами вещи с их качествами рассмат­ривались теперь как абсолютно неизменные, полностью замкнутые в самих себе. Точно так же абсолютизиро­вались и отдельные свойства вещей: эти свойства пре­вращались в отдельные, самостоятельно существующие «субстанции» или «силы», присутствующие якобы в те­лах природы. Так, если тело было горючим, говорили, что оно содержит субстанцию горючести («серу», или «сульфур»), если же оно плавало в воде, значит, оно обладает «плавательной силой». Такой взгляд был пре­вращен в догму и получил потом название метафизики абсолютных качеств.

Сын. Но ведь впоследствии эта догма была отверг­нута?

Отец. Да, и это произошло тогда, когда выяснилось, что свойства тел не суть какие-то самостоятельные, аб­солютные начала, отдельные от самих тел и их качеств, а суть отношения различных тел и их качеств. Свойству зависят от внешних условий и меняются с их измене­нием. Например, натуральный каучук пластичен и упруг лишь при определенной температуре. При ее сильном по­нижении он становится хрупким и ломается, как стекло. Следовательно, его свойство растягиваться и сокращать­ся сугубо относительно, а вовсе не абсолютно. Железо на воздухе не горит, а в кислороде горит как лучина. Тела обнаруживают свою окраску только при свете, то есть при взаимодействии с видимой частью солнечного (белого) света, а в темноте они бесцветны, и т. д.

Сын. Что же? Метафизика и эту ступень познания поспешила абсолютизировать, превратить в догму?

Отец. Правильно, ты снова угадал. Как только выяс­нилось, что свойства — это отношения качеств, вещей, так метафизика абсолютизировала сами эти отношения. На смену метафизике качеств пришла метафизика отно­шений. Обрати при этом внимание на то, что старая ме­тафизика (качеств) была сметена благодаря раскрытию того, что свойства — суть отношения, и этот именно шаг познания вперед, свергший старую метафизику, тут же породил новую метафизику (отношений). Она вы­росла на плечах процесса свержения ее предшествен­ницы.

Сын. Дальше это тоже повторялось?

Отец. И не один раз, пока в умах людей господство­вала метафизика. Вот мы с тобой говорили о количе­стве, о количественных различиях. А как они стали учи­тываться? Сначала вещи соотносились, сопоставлялись между собой по многим свойствам, а потом научились их сравнивать по какому-нибудь одному, общему у множества различных вещей, например, по весу или по объему. При этом учитывается только одно это свой­ство, а от всех других свойств полностью отвлекаются, скажем, килограмм любого тела — хлеба, бумаги, же­леза, яблок и т. д. — есть килограмм. Предметы, совсем различные в качественном отношении, а вес у них одинаков. Или возьмем литр какой-нибудь жидкости- воды молока, вина, бензина – жидкости различные, а объем у них одинаков. Так вот стала метафизика на этот раз абсолютизировать количественную сторону вещей сво­дить к ней их качество, и это привело к механицизму, о котором мы с тобой уже говорили. И это повторялось потом много, много раз.

Сын. А может быть, в этом повинно само наше по­знание? Может быть, оно вообще не может двигаться иначе как с такими постоянными остановками и переры­вами?

Отец. Нет, ведь дело тут не просто в остановке, как в поезде, который останавливается на станциях, чтобы высадить пассажиров, а в том, что каждый раз мета­физика делает попытку круто изменить направление дальнейшего движения. Познание человека, как сказал Ленин, движется по ряду примыкающих один к друго­му кругов, по спирали. Пройденный накануне отрезок его пути с последующей остановкой можно дальше про­должить двояко: либо в виде движения по той же кри­вой (спирали), либо по прямой линии (касательной), которая уходит круто в сторону, совершая уже не кри­волинейное, а прямолинейное движение. Это похоже на то, как ты днем привязал на веревку камень и стал вер­теть веревку с камнем над своей головой. Камень ото­рвался и полетел по прямой линии в сторону. Именно так поступает метафизика с процессом познания. Поэто­му ее никак нельзя считать нормальным или естествен­ным способом мышления. Нет, это болезненный, иска­женный способ познания, мышления, и его надо на­учиться сознательно преодолевать. Диалектика, и толь­ко она одна, может помочь этому.

Сын. Теперь, быть может, ты расскажешь мне о том, как в истории науки рождались и низвергались догмы.

Отец. Рассказать об этом — значит рассказать всю историю науки. Приведу тебе только несколько приме­ров. Ты, наверное, слышал, что вся человеческая цивилизация началась с того момента, когда люди научились искусственно добывать огонь посредством трения. Это было очень давно. Но уже тогда и потом много раз перед ними вставал вопрос: Что такое огонь? Когда горит дерево или деревянная постройка, происходит явное разрушение: из горящего тела вырывается пламя и дым, а остается уголь и зола. Следовательно, заключили люди, горение есть распад тел. Такой взгляд стал догмой, переходившей от поколения к поколению. Наи­высшего торжества эта догма достигла в конце XVII ве­ка и в течение почти всего XVIII века, когда господство­вала теория флогистона. Согласно этой теории все го­рючие тела содержат в себе особую материю огня — мифический флогистон, который во время горения выры­вается наружу в виде пламени. Французский химик Антуан Лавуазье впервые опроверг эту догму и доказал, что никакого такого флогистона не существует и что го­рение тел вовсе не есть распад, а как раз наоборот — их соединение, точнее — соединение содержащихся в них углеродистых веществ с кислородом. Кислород вы­ступил как реальный антипод мифического флогистона. В итоге горение выступило не как разложение тел на составные части, но как образование более сложных ве­ществ путем соединения горючих тел с кислородом. Сын. И на этой почве возникла новая догма? Отец. Да, и очень просто. Само название нового эле­мента «кислород» говорило, что родит кислоту. Абсо­лютизируя эту его .способность, метафизики пришли к заключению, что все кислоты, в том числе и соляная, должны содержать обязательно кислород. Это стало но­вой догмой, которая образовалась на плечах крушения предшествующей догмы — веры во флогистон. Кисло­род, разрушив предыдущую догму, тут же сам «породил» новую. Образовалась своеобразная цепочка, где одна догма прямо цеплялась с последующей. Но все дело в том, что не все кислоты обязательно содержат кислород, в соляной кислоте, например, его нет. Это доказал Дэви, разрушив догму о том, что все кислоты должны быть кислородсодержащими.

Сын. Хотелось бы мне услышать о том, как метафи­зика объявляла достигнутое знание исчерпывающим.

Отец. Ты, конечно, слышал об атомах. Начиная с древности и до конца XIX века атомы считались кирпи­чами мироздания, «последними» частицами материи, на которых якобы кончается и которыми будто бы исчер­пывается все наше знание материи и всей природы. Ато­мы неделимы, неразрушимы, они вечны и абсолютно про­сты. Это была метафизика, и это была догма. Все это было разрушено в результате открытия лучей Рентгена, радиоактивности, электрона и других великих физических открытий, сделанных на рубеже XIX и XX веков. Но тут же возникли две новые догмы на плечах крушения дог­мы о вечности и неделимости атомов. Первая догма со­стояла в том, что все, что раньше метафизика приписы­вала атомам, стали приписывать электронам. Метафизи­ческая идея о том, что существуют какие-то абсолютно простые, «последние», далее неделимые частицы мате­рии, которыми будто бы исчерпывается вся материя, со­хранилась полностью, только теперь такими частица­ми стали считать уже не атомы, а электроны. Противо­положную идею, вытекающую из диалектики, выдвинул Ленин. Он сказал, что новейшая революция в естество­знании на рубеже XIX и XX веков носила не частный характер. Она не просто передвинула старый метафизи­ческий взгляд с одних частиц на другие (с атомов на электроны), сохранив его в его основе, а разрушила его в корне, в принципе. Она доказала, что вообще ни­каких «последних», абсолютно простых и неразрушимых частиц не существует, как бы они ни казались элемен­тарными, и что электрон так же неисчерпаем, как и атом. Ленинский взгляд одержал полную победу. Диа­лектика одолела метафизику.

Сын. И в общественной науке бывают свои догмы.

Отец. Разумеется, и немало. На них держится вся домарксистская наука об обществе. Но и в марксизме были и есть свои догматики, которые пытались и пы­таются абсолютизировать когда-то верные положения, утратившие свою силу и свою истинность в новой исторической обстановке. Так, слушай. Одно из главных положений диалектики гласит: все зависит от места, вре­мени и условий (обстоятельств). Другими словами, как говорил Ленин, отвлеченной, абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. С этого мы с тобой и на­чали утром наши беседы о диалектике.

Сын. Но сейчас последнее твое выражение я что-то плохо понял.

Отец. Попробую пояснить тебе. Напомню наш разго­вор о полезности и о вреде солнца. Добавлю, что ответ на этот вопрос будет неоднозначен и с медицинской точки зрения. При одних болезнях действие солнечных лучей противопоказано, при других, напротив, рекомен­довано. Вот и выходит, что нельзя дать правильный однозначный ответ на вопрос: полезно ли солнце? Но, значит, сам вопрос поставлен неправильно. Прежде чем отвечать на него, надо потребовать его уточнения: Ко­гда? Где? При каких обстоятельствах? В каких дозах? для кого? Это и значит, что вопрос надо ставить кон­кретно, диалектически. То же самое можно сказать и по любому другому поводу, например: полезен или вре­ден дождь.

Сын. Понятно… А какая вторая догма возникла после крушения догмы о неизменных и вечных ато­мах?

Отец. Первоначально была открыта только есте­ственная самопроизвольная радиоактивность. Ее нельзя было ни вызвать, ни остановить, ни хотя бы в малей­шей степени ускорить или замедлить и вообще как-либо на неё повлиять. Метафизика абсолютизировала эту особенность радиоактивных веществ и возвела ее в догму, утверждая, что это – вечное и неизменное свойство не­которых атомов. Поэтому, дескать, можно по-прежнему приписывать атомам вечность, а их свойствам – неизменность. Этой новой догме был нанесен сокрушитель­ный удар в 1919 году, когда английский физик Эрнест Резерфорд впервые осуществил искусственное преврашение элементов, то есть их атомов, а затем еще более сильный удар нанесли ей супруги Жолио-Кюри, открыв искусственную радиоактивность атомов легких эле­ментов.

Сын. Скажи, а к политике это требование тоже отно­сится?

Отец. Безусловно, и в огромной степени. Именно вы­полнение такого требования помогает в высшей степени преодолевать догматизм и метафизику в понимании исторических событий, их оценке, выяснении их перспек­тив. Возьми XIX век. В то время социализм мог побе­дить только при условии утверждения его сразу в не­скольких развитых странах, так как капитализм был еще достаточно сплочен и мог подавить пролетарскую социалистическую революцию, если бы она произошла в одной какой-нибудь отдельной стране. Но это верное для XIX века положение стало неверным в условиях XX века и было превращено оппортунистами в догму, то есть абсолютизировано. А в XX веке в связи с вступ­лением капитализма в стадию империализма историче­ская обстановка круто изменилась. Опираясь целиком на диалектику, Ленин предсказал, что в новых условиях возможна победа социализма в одной, отдельно взятой стране. Победа Октябрьской революции в России яви­лась замечательным подтверждением ленинского пред­видения и блестящей иллюстрацией познавательной и предсказательной мощи диалектики в ее противопостав­лении метафизике. Антагонистические противоречия между развитыми капиталистическими странами нака­лились настолько, и неравномерность развития капита­лизма достигла такой остроты, что империализм не в си­лах был создать общин фронт против социализма, одер­жавшего победу только в одной стране.

Сын. Отец приведи, пожалуйста, еще какой-нибудь случай из истории революций, когда происходит крушение догм.

Отец. Хорошо. На основании опыта первых буржуазных революций в истории человечества, у многих революционеров и политиков сложилось твердое убеждение в том, что после буржуазной революции, свергающей феодальный строй, обязательно должна наступить до­статочно длительная полоса господства капитализма. Только после этого может произойти пролетарская рево­люция, открывающая дорогу к социализму. Такое убеж­дение стало догмой. Но в XX веке, в условиях империа­лизма, когда буржуазия из некогда революционного класса общества стала явно реакционной силой, нацело утратившей былую революционность, она не могла, да и не стремилась выполнить задачи буржуазной револю­ции в смысле свержения феодализма, например, помещичье-монархического строя в России. Поэтому в но­вых исторических условиях выполнение такой задачи ло­жилось на плечи широких народных масс под руковод­ством рабочего класса. Тем самым буржуазная револю­ция становилась буржуазно-демократической, и совер­шиться она должна была под гегемонией пролетариата. Становясь во главе ее, пролетариат в союзе с крестьян­ством стремился к ее победе вовсе не для того, чтобы передать завоеванную им власть реакционной буржуа­зии, а для того, чтобы перевести революцию, начатую им как буржуазно-демократическую, на рельсы социа­листической революции. Так возникла ленинская теория перерастания одной революции (буржуазно-демократи­ческой) непосредственно в другую (социалистическую) в эпоху империализма. Это означало, что исключалась полоса господства капитализма между феодализмом и социализмом. Значит, и тут рушилась догма, о которой я только что говорил.

Сын. Вот ты говорил сейчас, что две революции — буржуазная и социалистическая — сближаются между собой, так что первая перерастает при определенных условиях в другую. Скажи, а может так случиться, что капитализм вообще не наступит?

Отец. Действительно, это может случиться, но только при некоторых исторических условиях. Допустим, что в некоторых странах победил прочно социализм. При этих новых, дотоле небывалых в истории условиях и при ре­шающей поддержке социалистических стран ранее от­сталые страны могут сразу от феодализма (и вообще от докапиталистического строя) перейти к.социализму, совершенно минуя капиталистический путь развития, как бы полностью обойдя этот путь. В 1920 году Ленин пред­сказал такую возможность для Монголии, а последую­щее развитие Монгольской Народной Республики — при активной поддержке СССР — доказало, что Ленин был прав.

Сын. Вот смотри, я на бумаге нарисовал схему всех трех случаев, о которых ты только что рассказал, — о зависимости развития общества от конкретных истори­ческих условий. Первая строка — путь его развития при доимпериалистическом капитализме: феодализм — бур­жуазная революция — длительное господство капита­лизма — социалистическая революция. Вторая строка — путь развития общества в новых условиях (при импе­риализме): феодализм — буржуазно-демократическая революция, перерастающая непосредственно в социали­стическую, — социалистический строй. Третья строка — путь развития общества при социализме в передовых странах: феодализм — от него стрелкой как бы обой­ден капитализм и показан переход прямо к социализму. Верно ли я изобразил то, что ты рассказывал?

Отец. В основном верно. Ты уже начинаешь понемно­гу понимать, что такое диалектика… Но уже поздно. По­ра спать. Завтра нам предстоит большой и трудный переход. Спокойной тебе ночи.

«Читать дальше»

Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

ДВИЖЕНИЕ И ПРОТИВОРЕЧИЕ

Отец. Вот мы и пришли. Можно сделать привал, раз­жечь костер, позавтракать. Ты не устал?
Сын. По правде сказать, немного устал, да и ты тоже, наверное, устал. Ведь вчера мы весь день шли.
Отец. Ты говоришь — мы шли! Или, сказать по-другому, находились в движении. А скажи, мне тогда: что же это такое — движение?
Сын. Ну, это когда переходят с места на место, как мы перешли сюда со вчерашней нашей стоянки.
Отец. Значит, по-твоему, движение — это перемена места, то есть перемещение тела в пространстве?
Сын. Да, отец. Ты более точно выразил мою мысль.
Отец. Постой, постой. Я вовсе не сказал, что я с то­бой согласен. Ты прав, но только отчасти. Всякое пере­мещение есть, конечно, движение, но не всякое движе­ние есть простое перемещение.
Сын. Как так? Я это не понимаю…
Отец. Хорошо. Попробую объяснить… Но вначале напомню тебе одно шуточное, лукавое стихотворение Пушкина. Называется оно «Движенье»:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый. Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сын (продолжая):

Сильнее бы не мог он возразить;
Хвалили все ответ замысловатый.
Но, господа, забавный случай сей
Другой пример на память мне приводит:
Ведь каждый день пред нами солнце ходит,
Однако ж прав упрямый Галилей.

Отец. О, ты знаешь Пушкина не только по учебнику! Молодец! Читай классиков как можно больше. Пушки­на и других великих поэтов отличала образность и диалектичность мышления, умение видеть и оценивать явления с разных сторон. Пушкин здесь блестяще вскрывает противоречивость очевидного. А мы с тобой разберемся в соотношении движения и перемещения. Как ты думаешь, сейчас ты движешься?
Сын. Нет, конечно. Ведь я все время сижу здесь на одном и том же месте.
Отец. Сидишь! А разве, когда ты сейчас говорил, твои руки не двигались, показывая то место, на котором ты сидишь? Разве твоя голова не поворачивалась ко мне, когда ты разговаривал со мной? И разве твоя грудь не вздымалась при каждом твоем вздохе, и сердце твое не сжималось и не разжималось при каждом ударе, за­ставляя кровь двигаться по всему твоему телу? А язык твой — разве он не шевелился вместе с твоими губами, когда ты произносил слова? Вот и выходит, что хотя ты и сидишь на одном месте, а все ж таки ты все вре­мя двигаешься, потому что двигаются все твои органы. А теперь вспомни, что Земля, на которой мы с тобой находимся, сама все время двигается — и вокруг своей оси, и вокруг Солнца, а Солнце вместе со всеми своими планетами и их спутниками несется в мировом про­странстве внутри нашей Галактики, то есть в том скоп­лении звезд, к которому относится Млечный Путь. И во всех этих движениях ты участвуешь вместе с Землей.
Сын. Ты прав. Я сам теперь вижу, как я поспешил утверждать то, что недодумал. Но ведь все, что ты толь­ко что назвал, — и руки, и голова, и небесные тела — двигаются потому, что меняют свои места. Значит, дви­жение — это все-таки перемещение?
Отец. Ты способен размышлять. Действительно, вся­кое движение сопровождается перемещением — каких-то тел — все равно, больших или малых — в пространстве, но не сводится к нему. Бот мы разожгли с тобой костер и поставили воду нагреваться. А что такое на­гревание? Вода состоит из маленьких, невидимых для нашего глаза частиц — молекул. Молекулы движутся, но мы это не видим. Огонь сообщает воде энергию в виде тепла, и эта энергия заставляет молекулы воды двигаться быстрее. Когда же движение делается более быстрым, наши руки на ощупь чувствуют, что вода нагрелась! стала теплее. Нагревание воды есть тоже ее движение, и обусловлено оно движением молекул воды. То же и при остывании воды: молекулы движутся медленнее, тепло уходит, вода становится холоднее. Значит, тут движение воды носит особый внутренний характер в отличие от того, как вода течет в реке или падает с неба в виде капель дождя. Ученые назвали невидимое движение мо­лекул, которое мы ощущаем как теплоту, тепловым, или шире — физическим движением, а простое перемеще­ние тел в пространстве — их механическим движе­нием.
Сын. Я это понял. То, что я называл движением, это только одна его часть или сторона — механическое движение. А, кроме того, существует тепловое движение.
Отец. Существует еще много других видов движе­ния. Вот свет, который ты видишь, — это тоже движе­ние, которое совершается как быстрое колебание в осо­бом физическом — электромагнитном — поле. От многих звезд свет доходит до нас не сразу, а через несколько лет и даже больше. Это значит, что мы видим звезды такими, какими они были раньше, за много лет до этого дня. А то, какими они сейчас являются, люди увидят много времени спустя, может быть, когда не только ме­ня, но и тебя не будет уже в живых. Следовательно, свет — это особый вид физического движения, и, хотя это движение связано с перемещением электромагнит­ных воли в пространстве, оно отнюдь не исчерпывается этим их перемещением, как говорят ученые, не сво­дится к нему, а имеет свою особую природу.
Сын. И горение тоже?
Отец. И горение, и все вообще химические процессы тоже. Но это уже не физическое, а химическое движе­ние. Оно происходит, когда двигаются — соединяются и разъединяются — атомы, из которых состоят моле­кулы. И сама жизнь есть тоже движение и тоже особого рода — биологическое движение. А общество, все чело­вечество тоже двигается, и в нем происходят различные движения. Говорят о рабочем движении, о национально-освободительном движении, о движении народных масс. И великие революции, такие, как Октябрьская револю­ция в России в 1917 году, открывшая путь для людей к социализму, есть тоже особое движение.
Сын. Я начинаю догадываться, что же это такое — движение вообще, но никак не могу выразить словами. Помоги мне.
Отец. Движение вообще, движение независимо от того, где и что движется, есть изменение. Когда что-то изменяется — или положение тела в пространстве, или физическое состояние любого тела, или его химический состав, или совершаются изменения в живом теле или в человеческом обществе — говорят, что соответствую­щие предметы движутся.
Сын. И мысли тоже?
Отец. Да, и мысли, потому что в твоей голове мысли никогда не находятся в покое, а всегда изменяются, и значит, движутся. Но надо различать, когда движутся, или изменяются, сами вещи, а когда наши мысли о ве­щах, наши идеи, учения, наши образы вещей и явлений. Об этом мы с тобой еще будем говорить, а сначала по­смотрим, нельзя ли как-нибудь глубже понять, что такое движение или изменение.
Сын. Я рад бы это сделать, но не знаю как. Для ме­ня то, что ты сказал про движение — что оно есть из­менение вообще, — совсем по-новому заставило взгля­нуть на мир. Теперь я вспомнил, что все течет, все дви­жется, все изменяется. Как странно, что иногда произносишь слова, а смысл их раскрывается только потом: все движется — значит, все изменяется.
Отец. Ты, мой друг, сейчас очень верно заметил это. Но ты, наверное, заметил еще раньше, когда мы гово­рили о движении, что в разных телах оно совершается по-разному и что существуют различные его виды, или, как говорят, различные формы движения: механическое, физическое, химическое, биологическое, социальное! И каждое движение, каждый его вид всегда связаны с материей, с ее телами. Ведь изменяются, движутся тела, а потому само движение, само изменение от них неотде­лимо. И если движения нет без движущихся тел, то и таких тел, которые бы не двигались, не изменялись, ни­где в мире не существует. Ты хорошо вспомнил слова древнего мыслителя: все изменяется, все движется. Все — значит, все тела и любое тело в отдельности. Вот мы и подошли к тому, чтобы глубже понять, что такое движение, в котором находятся все тела, весь мир, вся материя.
Сын. А я вот опять в затруднении, как эту мысль вы­разить словами. Разве так: движение — это то, в чем находятся все тела?
Отец. Да, примерно так. Движение — это способ, в каком существует все на свете, а еще точнее: это способ существования материи.
Сын. Как хорошо, что длинные рассуждения можно выразить так сжато и ясно. Ни одного слова нельзя вы­бросить и ни одного слова не надо добавлять. А можно еще глубже понять движение?
Отец. Еще глубже — значит проникнуть в самое су­щество того, о чем мы говорим, как бы за скорлупой найти ядро, скрытое в этой скорлупе. Похоже, как это бывает, когда раскалываешь орех. Но у ореха ядро от­делено от скорлупы, а тут иначе: то, что находится внутри, и то, что снаружи, это только две разных сторо­ны одного и того же, одно (ядро) проявляется, просту­пает в другом и через другое.
Сын. Пусть так, но я не понимаю, какое это имеет отношение к тому, о чем мы сейчас говорим, — к дви­жению?
Отец. Подожди немного и поймешь. А об этих двух сторонах — которая всегда снаружи и которая скрыта внутри — мы еще будем говорить. А сейчас давай загля­нем в глубь движения, в его сущность, скрытую внутри его. Вот тебе камень, держи пока его в руках. Тут я проведу на земле тоненькую полоску. Положи свой ка­мень на эту полоску. Хорошо. Скажи теперь, где нахо­дится камень?
Сын. Ведь это видно — он лежит на полосочке. Отец. Очень хорошо. Запомни, что если камень на­ходится — я подчеркиваю: находится — в этом месте, значит, он здесь лежит, покоится. А теперь я заставлю камень покатиться вдоль этой полоски. Смотри, следи за ним хорошенько. Вот он оказался как раз на том месте полоски, на которое ты его только что клал. Он его пересек и покатился дальше. Скажи мне: находился ли камень, когда он катился по полоске, в том месте, куда ты его сначала положил?
Сын. Конечно, я все время за ним следил и видел, как он был в этом месте.
Отец. Постой, не торопись. Я спрашиваю: был ли ка­мень в этом месте теперь так же, как и тогда, когда ты его туда положил перед тем, то есть находился ли он там сейчас, когда я его заставил двигаться, катиться?
Сын. Дай подумать, ты заставил меня обратить вни­мание на что-то новое, чего я до сих пор не замечал. Ведь тогда камень лежал в этом месте, а сейчас он по­пал на то же место, но не задержался в нем, а сразу же покатился дальше.
Отец. Я вижу, что ты понял эту разницу, ведь не все ее замечают и понимают. А все дело в том, что это такой случай, когда нельзя ответить только да или нет: нахо­дится или не находится. Когда камень катился или дви­гался через то место, куда ты его раньше положил, то он и находился и не находился в этом месте в одно „ то же время: находился потому, что он сюда вступил а не находился потому, что он сразу же из этого места стал выходить. Значит, камень еще только вступал в это место, как уже начинал выходить из него, потому что он обладал движением. А движение означает, что тело не покоится, не лежит, не пребывает в каком-то определенном месте, а проходит через это место. Значит, суть механического движения, а оно самое понятное, состоит в том, что движущиеся тела в один и тот же момент и находятся в данном месте, и не находятся в нем. Значит, на вопрос: находится ли это тело в данном месте? — приходится отвечать сразу и да и нет. Так поступает диалектика.
Сын. Я, кажется, понял это, но в то же время очень странно, что надо так отвечать: и да и нет. Ведь это похоже на противоречие и на желание дать уклончивый ответ. Вот ты спросишь меня: есть ли звезды на небе? А я отвечу: и да и нет — и добавлю, что такой мой странный ответ и есть диалектика.
Отец. Да, ты прав: это действительно противоречие. Но ничего страшного и странного в этом нет. Только надо выделять противоречия, скрытые в самих вещах, в самих явлениях, независимо от нас самих, независимо от того, знаем ли мы о них что-нибудь или нет. Такие противоречия называют объективными или реальными и диалектическими, а иногда жизненными. Но есть другие противоречия, которые мы сами порождаем оттого, что не умеем правильно рассуждать. Вот это и будет тот случай, который ты привел как пример: сначала человек сказал, что звезды на небе есть, а потом стал это отрицать и сказал, что их на небе нет. Это значит, что человек про­тиворечил самому себе, и только. Таких противоречий надо избегать, и в них нет никакой диалектики: они вы­думаны и называются логическими или формально-ло­гическими. Это потому так их называют, что они возни­кают в результате нарушения правил формальной логики. Недоразумения у тебя никогда не возникнет, если ты будешь каждый раз строго проверять, с каким противоречием ты столкнулся — объективным или же ло­гическим.
Сын. Помоги мне разобраться в этом вопросе отец.
Отец. Хорошо, попробую. Вот ты взглянул на этот листок дерева и сказал: он зеленый. А потом без вся­кого основания и даже повода сказал бы нечто прямо противоположное: нет, он не зеленый. Оснований ника­ких у тебя для этого не было, ты просто ни с того ни с сего стал отрицать то, что ты перед этим только что утверждал. Такие противоречия, лишенные реального основания, не имеющие почвы в самой действительно­сти, и называются логическими или субъективными — от слова «субъект», каким являются ты, и я, и вообще люди. Напротив, объективные противоречия — это та­кие, которые присущи самим вещам, самому объекту который мы наблюдаем, изучаем, познаем. Они суще­ствуют и возникают в нашей голове не произвольно, не потому, что мы не умеем правильно логически мыс­лить — так возникают только логические противоре­чия, — а потому, что в нашей голове, в нашем мышле­нии отражаются реально, то есть объективно существую­щие, противоречия. Понял ли теперь, мой друг, это раз­личие между субъективными и объективными проти­воречиями?Сын. Буду всегда об этом помнить, но все же как-то трудно укладывается в голове: как это так объективно бывает, что тело может одновременно быть и не быть где-нибудь. Ну, например, ты или я: ведь мы же суще­ствуем, находимся на Земле, живем. Это ведь когда мы умрем, то нас не будет на свете, а до тех пор мы вот тут сидим друг против друга.
Отец. Так ты думаешь, что все это время ты остаёшься одним и тем же и ничуть не меняешься.
Сын. Пожалуй, да. Вот когда я состарюсь, я конечно, изменюсь. Но до тех пор — как же я стану другим?
Отец. Я понимаю, ты говоришь о заметных, резких изменениях — они требуют много времени. Но ведь есть незначительные, незаметные изменения. А они совер­шаются непрестанно, ежесекундно, безостановочно. На­пример, сегодня утром, когда мы с тобой шли, и ты чуть не наступил на ядовитую змею, которая оказалась тебе незнакомой. Ты немного испугался и запомнил вид этой змеи. Потом, когда мы шли дальше, я заметил, как ты каждый раз вздрагивал, когда на дороге валялась вет­ка или палка, похожая на змею. Значит, у тебя выра­боталась защитная реакция — условный рефлекс, пред­охраняющий тебя от опасности наступить на подобную змею. А ведь утром у тебя этого не было. Значит, и в этом отношении ты в последний день немного изменил­ся: и остался прежним, и стал уже в чем-то другим, ка­ким-то новым.
Сын. Скажи, а как можно было бы кратко выразить вот эту мысль: и остался прежним, и стал уже в чем-то другим?
Отец. Это — единство тождества и различия. Нико­гда нет полного тождества у любого предмета с самим собой: ведь раз любой предмет изменяется, то, значит, в нем постоянно возникает что-то новое, чем он отли­чается от самого себя, каким он был до того, как это изменение возникло. Следовательно, он и тождествен самому себе, и все время снова и снова оказывается раз­личным с самим собой. Значит, тождество и различие неотделимы. Если мы говорим о тождестве, то в нем, как бы внутри его, сейчас же обнаруживаем различие, порожденное совершающимися изменениями. А если мы ищем различие, возникающее у предмета вследствие происходящих в нем изменений, то в этом его различии, тоже как бы внутри его, находим тождество, то есть сохраняемость данного предмета. Как бы ни изменился твой отец или твой брат, но когда ты их встречаешь вновь, ты безошибочно узнаешь, что это они, а не какие-то совсем другие люди.
Сын. Это тоже можно назвать диалектическим и реальным противоречием?
Отец. Несомненно. Это — противоречие между тож­деством, и различием. Возникающие различия у пред­мета отрицают его тождество с самим собой, а значит, противоречат ему, а тождество все же продолжает со­храняться, несмотря на различия. А так как тождество и различие — это две прямые противоположности, то такая их взаимосвязь является единством противополож­ностей, а это и есть противоречие.
Сын. Теперь я попробую коротко повторить самое главное, что касается движения и его сущности: движе­ние — это всякое изменение вообще, и оно есть тот спо­соб, каким существует материя. Движение проявляется в различных формах, начиная от простейшего механиче­ского перемещения и кончая движением общества и мышлением — движением наших мыслей. Сущность дви­жения заключена в противоречии, когда движущийся предмет в одно и то же время находится здесь и не находится здесь, является тем же самым, то есть самим собой, и не является уже тем же самым. Значит, здесь противоречие выступает как единство противоположно­стей тождества и различия.
Отец. Вот если бы ты так же хорошо все понимал, как ты запомнил и повторил главное из нашей беседы, то это было бы отлично. А теперь я вижу — вода за­кипела, мы можем позавтракать — и снова отправиться в путь.

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

Беседа 5 (дневная).

Пути проникновения в сущнсоть явлений

Отец. Что ж, теперь мы подкрепились, набрались сил и можем продолжить нашу беседу. Нам завтра предстоит большой и трудный путь: перевалить через горный хребет, к которому мы подошли.

Сын. Но ведь подниматься в гору трудно. Спускаться же легко.

Отец. Не скажи. Бывает и так, что крутой спуск куда тяжелее подъема. Все зависит от самой дороги. Ведь и в жизни так часто бывает: сначала, пока молод, подъем вверх, а к старости — словно спуск вниз. Так развивает­ся всё на свете, все имеет свое начало, свое развитие и свой конец.

Сын. Ты сказал, что все развивается. А разве разви­тие не то же самое, что движение? Тогда зачем ты упо­требил другое слово?

Отец. Ты, кажется, уловил какое-то различие между обоими словами: движение и развитие. Я тебе отвечу: да, оба слова обозначают близкие процессы, но между ними есть и нечто общее, и нечто отличное. Всякое раз­витие есть движение, есть изменение. Но это такое изме­нение, или движение, которое   имеет определенное  на­правление: или от низшего к высшему, и тогда это раз­витие называют поступательным, прогрессивным — оно совершается как бы вверх, по восходящему пути.   Или развитие совершается   в противоположном направле­нии — от высшего к низшему, и тогда его называют ре­грессивным, совершающимся как бы вниз, по нисходя­щему пути. Но в том и другом случае оно имеет то или иное направление. И когда я говорил тебе о предстоя­щем завтра восхождении на гору, то этот отрезок или эту ветвь нашего пути можно уподобить восходящему развитию, а спуск — нисходящему. Это, конечно, толь­ко образ, но он хорошо показывает, что развитие всегда имеет тоже две ветви. И жизнь человека, и жизнь звез­ды. Звезда рождается, зажигается, потом достигает пол­ного своего расцвета, развития, а затем начинает сла­беть, постепенно тухнуть и умирать.

Сын. А общество?

Отец. И общество тоже. Скажем, капитализм, который господствует во многих странах мира, например в США, Великобритании и Японии. Несколько веков назад, когда он только нарождался, он был прогрессив­ным, так как шел на смену устаревшему феодальному строю. Молодая буржуазия была тогда революционным классом, и она вступила в битву с феодализмом. На про­тяжении трех веков — с XVI по XVIII — она дала ему три великие битвы, известные в истории как крестьян­ские войны начала XVI века в Средней Европе, особенно в Германии, затем как Английская буржуазная револю­ция середины XVII века и, наконец, как Великая фран­цузская революция конца XVIII века, которые привели к свержению феодализма и утверждению капитализма. После этого победивший капитализм развивался в тече­ние почти всего XIX века по восходящему пути, пока не достиг своей последней ступени — империализма. С тех пор в нем все сильнее стали проявляться такие черты, которые показывают, что капитализм исчерпал себя как прогрессивный строй общества, и хотя он еще силен, но в целом его развитие в XX веке все больше идет к зака­ту, становится нисходящим. Об этом свидетельствуют две страшных мировых войны, в которые ввергал он все человечество на протяжении первой половины нашего века. Об этом же говорит крушение мировой колониаль­ной системы. И особенно об этом говорит появление все большего числа социалистических стран, где капита­лизм уничтожен и установлен новый строй общества, свободный от язв и пороков капитализма. Как видишь, и здесь те же две ветви развития — сначала восходя­щая до полного расцвета, а потом нисходящая, которая завершается гибелью и переходом к более высокой, бо­лее совершенной форме развивающегося предмета. Все, что рождено, достойно гибели, говорили мудрецы и поэты.

Сын. А наши мысли? Разве они также осуждены на Упадок и гибель?

Отец. Конечно. Возьми наши знания, наши теории, всю науку. В них происходят те же процессы. По мере развития наших знаний, всей науки вообще, одни теории рождаются и развиваются, другие падают и умирают, уходят со сцены. Напомню тебе судьбу теории флогистона, о которой я уже говорил. Она возникла в химии на рубеже XVII и XVIII веков. Согласно этой теории при горении из горящего тела вырывается скрытое в нем до тех пор таинственное вещество — флогистон, или «мате­рия огня». Взгляни на костер: ты действительно видишь, как из горящего куска дерева словно вырывается яркое горячее пламя. Хотя эта теория была неверной, но она впервые позволила объединить, связать между собой и объяснить с одной точки зрения все важнейшие химиче­ские явления, известные тогда ученым: горение, окисле­ние, восстановление. Но после того как она достигла своего расцвета, в третьей четверти XVIII века для нее стали возникать все новые и новые трудности. Самой серьезной из них был факт, что продукты горения, обра­зовавшиеся после того, как из тела ушел мифический флогистон, весят не меньше, а больше, нежели тело веси­ло до горения. Получалось так, что из тела уходит фло­гистон, но вес не уменьшается, а прибавляется. И вот в конце XVIII века под влиянием возраставших трудностей теория флогистона была разрушена, свергнута, и на ее месте утвердилась новая, прямо противоположная ей те­ория. Вот видишь, и в развитии наших мыслей и теорий те же две ветви: сначала восходящая, потом нисхо­дящая.

Сын. Но если так, то, значит, развитие всего челове­чества и всей науки направлено, в конце концов, к гибели и смерти. Если так, то ведь это очень грустно и непонят­но: зачем мы живем, учимся, ищем истину, познаем мир? Неужели только для того, чтобы умереть и утерять приобретенное нами с таким трудом знание?

Отец. Ты не обратил, должно быть, внимания на од­ну очень важную сторону вопроса: ведь я тебе не говорил, что вместе с капитализмом все человечество идет к гибели. Я говорил, что капитализм идет к гибели и не­минуемо погибнет, но что ему на смену идет новый, прогрессивный строй общества – социализм, как первая ступень коммунизма. Значит, гибель капитализма вовсе не означает гибели всего человечества, а как раз наоборот – означает, что снимаются преграды для дальней­шего его прогрессивного развития. Точно так же с падением теории флогистона химия как наука не только не погибла, а как раз напротив — получила возможность для своего дальнейшего быстрого и прогрессивного бурного развития, так как устаревшая, мешавшая движе­нию вперед теория сменилась новой, более правильной теорией.

Сын. Но если наука развивается в целом все время прогрессивно, то куда же тогда направлено это ее раз­витие?

Отец. Подожди немного, не спеши со своими вопро­сами. Я попробую заставить тебя самого ответить на твой вопрос. Видишь, вдалеке горит огонь? Это какой-то дом в горах. Завтра утром мы к нему подойдем, ког­да будем подниматься на гору. Что ты сначала уви­дишь, когда подойдешь к нему?

Сын. Ты же это знаешь. Я увижу то, что снаружи дома — его стены, дверь, окна, крышу.

Отец. Верно. Но сможешь ли ты, увидев дом снару­жи, сказать, что это за дом?

Сын. Конечно, нет. Для этого нужно войти в дом и познакомиться с ним изнутри, узнать, что в нем находит­ся. Неужели ты хочешь сказать, что таким путем идет и процесс познания?

Отец. Ты догадался, мой мальчик. Именно это я и ду­мал, и хотел бы, чтобы ты сам мне это сказал, и ещё одно: ведь иногда далеко не так просто войти в дом. Надо найти дверь и надо в нее постучаться, чтобы двери открылись. Если ты начнешь вдруг стучать изо всей силы, то тебе могут не открыть их. И надо уметь объяснить, кто ты и что ты ищешь. В науке точно так же надо найти дверь в тайны природы и уметь постучаться в эту дверь, и тогда она перед тобой раскроется. Если же ты будешь ломиться без соображения и умения, то можешь остаться ни с чем.

Сын. а если продолжить такое сравнение науки с проникновением в дом, то как можно было бы пояснить путь поисков и нахождения истины?

Отец. Все дело в том, что сама наука возникает потому, что самая важная сторона вещей и явлений — их суть сущность — спрятана от взора человека где-то внутри них. Карл Маркс сказал так, что если бы сущ­ность вещей лежала как камень на дороге, то не потре­бовалось бы никакой науки. А так как эту сущность на­до искать, то и нужна для этого наука. Этим объясняет­ся и самый ход развития науки. Когда человек присту­пает к изучению какой-либо вещи, то он сначала видит ее снаружи, какой она выглядит сама по себе, как та змея, на которую ты сегодня чуть не наступил. Но ведь просто глядя на вещь, нельзя узнать, что она собой пред­ставляет. Такое непосредственное знание мало что дает. Нужно обязательно испытать различным образом эту вещь, заглянуть внутрь ее, проникнуть в нее самое, узнать, что скрыто за ее наружностью. Это значит — раскрыть ее внутреннюю сущность, ее связи и «опосредо­вания». Поэтому такое знание будет опосредствованным. Оно особенно нужно тогда, когда хотят использовать изучаемую вещь на практике, для каких-либо своих це­лей. Скажем, возможно, что в малых дозах яд той змеи, которую мы видели, обладает лечебными свойствами. Но сразу этого не видно. Надо изучить его действие, ис­следовать его состав и т. д. Понял, мой друг?

Сын. Да, и может быть, это потому, что ты заставил меня самого дойти до этого, когда подсказал сравнение с домом?

Отец. Но ведь это далеко еще не все, мы только нача­ли разбирать вопрос о том, в каком направлении дви­жется, развивается наука, научное познание, и нашли, что она идет от явлений к сущности, если сказать корот­ко. Это значит, что сначала познаются явления, которые видны непосредственно, а затем наша мысль движется в глубь этих явлений, раскрывает их невидимую для нас сразу сущность.

Сын. Ну а когда это сделано, дальше уже двигаться науке некуда? Значит, остановка, конец? статься

Отец. Вовсе нет. В этом движении науки нет никако­го конца, потому что за каждой сущностью, до которой наука дошла, скрывается другая, еще более глубокая сущность, и так без конца и края. К примеру, возьмем в руки матрешку. Раскроешь ее — внутри такая же ма­трешка, только поменьше. Вынешь ее, раскроешь, а внутри ее еще другая матрешка. Раскроешь и эту — внутри такая же матрешка, только еще меньше. И так каждый раз все новую и новую матрешку находишь. Вот и сущность вещей получается как нечто на это похожее, но только, конечно, не так легко, быстро и просто: за сущностью первого порядка следует сущность второго порядка, за ней — третьего порядка и так без конца. А у матрешек рано или поздно наступит конец: самая крохотная из них будет последней и уже не рас­крывается. Но ты можешь себе представить, что и она раскроется и за ней следующая и т. д., и тогда получит­ся, как говорят, модель проникновения науки в сущность вещей и явлений. Так двигается наука, переходя от яв­ного к тайному, от известного к неизвестному, от явле­ний к сущности и от сущности менее глубокой к сущно­сти все более и более глубокой.

Сын. Но ведь и тут будет когда-то конец, когда дой­дет до самых первых кирпичей всего мироздания?

Отец. В том-то и дело, что никаких таких кирпичей не существует, что все это выдумки людей, которые хотят видеть всюду какой-то конец. Потому что им тогда самим легче представить мир. Но мир ведь не должен быть обязательно таким, чтобы легче людям его себе представлять. Однажды путешественник увидел жирафа, и как он не думал, что у животного могла быть длинная шея, то воскликнул: «Этого  не может быть!» Вот ты смеешься сейчас над ним, но ведь те, кто ищет всюду конец, не понимая, что такое бесконечность материи вглубь, то есть бесконечность сущности вещей и явлений, поступают точно так же: столкнувшись с бес­конечностью мира, они говорят: «Этого не может быть».

Сын. Приведи, пожалуйста, какой-нибудь самый про­стой случай бесконечности.

Отец. Можешь ты придумать и написать самое боль­шое целое число? Допустим, ты цифрами исписал всю Землю и весь путь от Земли до Луны, до Солнца, до звезд. А я тебе скажу: прибавь к этому твоему числу единицу! И оно станет на единицу больше. И так до бес­конечности.

Сын. Это мне понятно. Но тут не было материи, а только числа.

Отец. Хорошо, возьмем материю. Раньше, еще в древ­ности, мудрецы говорили, что все тела состоят из послед­них неделимых частиц материи — из атомов, «атом» и значит по-гречески «неделимый». Их искали очень долго, более 2 тысяч лет. В XVII веке и в физике, и в химии, и в философии много говорили и писали об атомах, но ни­как не могли точно узнать, какими свойствами они обла­дают, а без этого нельзя было обнаружить  их. В XVIII веке к их открытию близко подошел великий русский ученый Михаил Ломоносов. Но только в самом начале XIX века английский химик Джон Дальтон на­шел главное по тем временам свойство атомов — их атомный вес. Идея атома из догадки превратилась в на­учно обоснованное понятие. Это было открытие сущно­сти или строения материи первого порядка. Почти сто лет спустя было найдено, что атом делим, разрушим и сам обладает сложным строением, похожим на маленькую солнечную систему: внутри его тяжелое ядро, несущее положительный электрический заряд, а вокруг него вращаются легкие электроны, заряженные отрицатель­но. Это была уже сущность второго порядка. Потом оказалось, что электрон — это не просто маленький шарик, как думали ученые до тех пор, а очень необычное образование — одновременно и шарик и волна; причем движется он вокруг ядра не как Луна вокруг Земли, а скорее как размытое облако вокруг Земли, облако, у которого нет резких краев. Это была уже сущность третьего порядка. Но и на этом наука не остановилась, а пошла дальше. Само центральное ядро в атоме  оказалось сложным, способным распадаться и выбрасывать из се­бя более простые частицы материи, как  это мы видим при его радиоактивном распаде. Оказалось, что оно со­стоит из тяжелых частиц, часть из которых заряжена по­ложительно (протоны), а часть не несет никакого элек­трического заряда (нейтроны). Это уже будет сущность четвертого порядка. Но и   на этом наука   не останови­лась. Сейчас она ищет ответ на то, как из этих частиц построено ядро, и пытается проникнуть еще дальше  в глубь самих этих частиц, которые называются элемен­тарными физическими частицами и к которым принадле­жат протон, нейтрон, электрон и многие другие.  Оказа­лось, что и эти частицы тоже являются сложными и об­ладают какой-то очень своеобразной внутренней струк­турой, похожей на то, как на одну одежду сверху наде­вают другую. Некоторые же физики предполагают,  что элементарные частицы сами состоят из других, еще неиз­вестных, еще более   элементарных частиц — кварков. Значит, это будет уже сущность пятого  порядка. Итак, меньше чем за двести лет наука прошла как бы_ четыре ступени в глубь строения материи, достигнув сейчас той ступени, которая соответствует сущности пятого порядка. Из них три ступени пройдены за последние семьдесят пять лет — вот как убыстряется ход развития  науки. А ведь за следующие семьдесят пять лет, надо думать, наука пройдет еще больший путь, а затем — ещё и ещё больший, так что она еще при твоей жизни успеет сделать не меньше, а, наверное, больше всего того, что она сделала за все предшествующее время. И одна ступень проникновения в сущность материи, ее вещей и явлений будет следовать за другой, как за атомом следовало ядро и электронная оболочка, за ядром — нуклоны (протон и нейтрон), за ними — еще более простые образования ма­терии (кварки) и так без конца.

Сын. Скажи, отец, а с помощью каких методов науке удается так глубоко проникать в глубь материи?

Отец. Конечно, у каждой отдельной науки есть свой собственный, только ей присущий метод исследования. Но если отвлечься от этих особенностей каждого такого метода, то можно сказать, что общим для всех таких ме­тодов является их аналитический и вместе с тем синте­тический характер.

Сын. Но ведь анализ есть разложение, а синтез — со­единение. Как же можно одновременно и разлагать и соединять?

Отец. Это тоже образец живой диалектики, которая берет прямые противоположности в их связи между со­бой, в их единстве. Когда ты что-нибудь разделяешь на части, то ведь надо уметь проверить, правильно ли ты разделил, действительно ли ты выделил из целого его части. А как это проверить? Раньше алхимики думали, что при горении тело распадается на свои части. По­смотри на наш костер: ты видишь пламя. Это, говорили алхимики, выделяется горючее начало — «серная суб­станция». Позже именно из этого представления возник­ло понятие флогистона. Еще ты видишь дым. Это, гово­рили они, «ртутная субстанция» — летучее начало. А остается зола — солевое начало. Вот и получалось, что все тела состоят будто бы из этих трех начал. Верно ли это было?

Сын. Конечно, нет. Тела состоят совсем из других на­чал — из химических элементов.

Отец. Правильно. Но как это проверить и доказать?.. Ты молчишь, потому что еще не догадался, каким путем шла наука. А шла она так, что каждый шаг анализа проверяла синтезом. Например, в XVII веке английский физик и химик Роберт Бойль говорил: если три начала алхимиков являются действительно составными частями всех тел, то хотя бы одно тело можно было бы обратно составить, или синтезировать, из этих трех начал. Но ведь никому еще ни разу не удалось получить сгорев шее дерево обратно из огня, дыма и золы. Значит они не суть его составные части. Когда   сто лет спустя’ после Бойля химики открыли газы   водород  и кислород,  то оказалось, что вода может быть разложена на них путем анализа и может быть из них же получена обратно пу­тем синтеза. Значит, оба эти вещества — водород и кис­лород — являются действительно составными ее частя­ми. Вот и получается в итоге, что наука берет вместе,  в их единстве такие   противоположности,   как анализ  и синтез.

Сын. Кажется, я начинаю понимать: когда я разла­гаю, анализирую, я должен делать это так, чтобы из по­лученных частей я мог бы обратно собрать, синтезиро­вать целое. Правильно?

Отец. Совершенно верно. В этом весь секрет, но  он иногда очень долго и трудно раскрывается. Вообще, на­до тебе сказать, что диалектику понять не так-то просто, потому что в основе   ее лежит учение о  противоречии. В самом деле, разве не противоречиво, что для того, что­бы познать целое, надо его обязательно разрушить, раз­делить на части? И так на каждом шагу. Вот ты не мо­жешь узнать то, что движется, если не остановишь это. Если что-то завязано в узел, то, чтобы узнать, что это та­кое, его непременно надо развязать.   А можно ли было узнать живое, если бы оно  оставалось   все время  жи­вым? Нет, конечно. Живое надо было убить, умертвить, распотрошить, чтобы узнать, как оно живет, дышит, дви­гается, питается, размножается. Поэтому одной из первых возникла среди естественных наук анатомия — растений, животных и человека. Вот и выходит, что наука двигалась через противоречие: чтобы узнать движущееся, она прерывала, останавливала, то есть уничтожала движение; чтобы узнать целое, делила его на части, то есть опять-таки уничтожала его, чтобы узнать живое, убивала его. Без этого наука не могла бы узнать движущегося, целого, живого. Это ведь похоже на то, как ты, чтобы лучше прыгнуть вперед, сначала для разбега отступаешь назад. В науке то же самое: чтобы вернее попасть в цель — познать изучаемый предмет, — она сначала как бы отходит от него и уже потом делает прыжок вперед.

Сын. Да, как я теперь вижу, диалектика — вещь хитрая. Но уже много времени, отец, давай отдохнем: ведь нам предстоит сегодня еще большой и трудный путь.

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

Беседа 6 (вечерняя).

 ВЕРА В ВИДИМОСТЬ И ЕЕ КРУШЕНИЕ

Отец. Часть нашего пути пройдена, и можно здесь, на перевале, переночевать. Издали эта гора казалась го­раздо меньше, чем когда нам пришлось на нее подни­маться. Так часто случается: видится одно, а на деле оказывается совсем другое и даже прямо наоборот.

Сын. Другое — это верно, но как может быть прямо обратное, скажем, не верх, а низ, я не понимаю.

Отец. Может, и даже чаще, чем ты можешь себе представить. Ведь ты до сих пор говоришь: солнце восхо­дит, солнце садится, хотя хорошо знаешь, что это только нам так кажется, знаешь, что не Солнце ходит по небу вокруг Земли, а Земля вращается вокруг Солнца и во­круг своей собственной оси. Вокруг же Земли вращает­ся только ее спутник — Луна. А знаешь ли ты, что когда ты только что родился, ты видел все вокруг в перевер­нутом виде, вверх ногами, вниз головой? Так уж физи­чески устроен наш глаз. Только потом уже человек на­учается переворачивать изображение в своем глазу так, чтобы голова была вверху, а ноги внизу. Так и в истории науки, в истории человеческого знания сначала многое видится как бы в перевернутом виде, и лишь потом проясняется, как вес это есть в действительности на самом деле.

Сын. А чем это объясняется в науке? Ведь не тем что так устроен наш глаз?

Отец. Я думаю, что причина тут в том, что человек привык безоговорочно доверять тому, что говорят непо­средственно ему его органы чувств — зрения слуха осязания и другие. Вот эта палочка прямая. А я опущу ее в стакан с водой и — смотри! — она кажется сломан­ной. Но ведь мы знаем, что это только так нам кажется. Стоит только палочку вынуть из воды, и она окажется целой. Мы можем, и, не вынимая ее из стакана, на ощупь проверить, сломана она или нет.

Сын. Значит, наши чувства, и зрение в том числе, нас обманывают и им нельзя доверять?

Отец. Это означает только, что надо брать не отдель­ное показание одного какого-либо органа в один какой-то момент времени, а все их показания и сверять их с действительностью. Как узнать, например, что это: кусок сахара или белый камешек? Надо попробовать на язык, на вкус. Но все наши знания, как мы уже говорили рань­ше, рождаются, в конце концов, только из того, что да­ют нам наши чувства, наши ощущения. Вот ты видел, что палочка казалась сломанной. Это показание нашего глаза дает возможность открыть важное свойство про­зрачной жидкости, а также кристаллов — способность их преломлять свет. Если бы мы не доверяли нашим чув­ствам, то не смогли бы открыть такого свойства у неко­торых тел. Весь вопрос лишь в том, что к нашим орга­нам чувств добавляется наша способность размышлять и делать правильные выводы из того, что нам сообщают наши чувства. Ты, конечно, знаешь, какое зоркое зре­ние у орла, который видит свою пищу, например малень­кого зверька, с огромного расстояния. А кто больше видит: ты или орел?

Сын. Я думаю, что орел, но чувствую, что ты хочешь сказать другое, а именно: что я больше вижу, нежели орел.

Отец. Да я это и скажу: ты видишь больше, потому что орлу надо заметить, прежде всего, зверька, который мог бы служить ему пищей, или своего врага, а на дру­гое он не обращает внимания, другое он не замечает, а ты замечаешь. И это потому, что у тебя к твоему зрению добавляется очень важная способность, которой нет у орла, способность мыслить. Эта способность у человека развивалась очень долго и медленно, как говорится, она исторического происхождения. И в этом деле большую роль сыграла наука.

Сын. Значит, то, что мне видится с первого взгляда, не носит объективного характера и является результа­том чисто субъективного ощущения? Что оно не суще­ствует вообще на самом деле, а только мне кажется? Так ли я тебя понял и правильно ли это?

Отец. Нет, это было бы громадным заблуждением, и ты неверно истолковал то, что я говорил тебе. Види­мость, кажимость вовсе не порождены тобой, твоими ощущениями, они суть результат воздействия самих ве­щей на твои органы чувств и они свидетельствуют о на­личии определенных объективных свойств у тех вещей, которые ты видишь, щупаешь, слышишь. Вот дорога, ко­торую мы прошли: ведь она кажется тебе вблизи широ­кой, а чем дальше от тебя, тем все более узкой, словно ее края сближаются друг с другом. Не следует только наивно полагать, что сама дорога, чем дальше от тебя, тем становится уже. Это была бы ошибочная вера в не­посредственную видимость. Поэтому такое кажущееся нам явление и названо «оптическим обманом». В дей­ствительности же тут ничего нарочито обманного нет. Дорога наша на всем ее протяжении, как мы и видели, пока по ней шли, оставалась все время примерно одина­ково широкой, но в силу объективного закона проекции нам кажется издали, что она сужается в перспективе.

Сын. От чего же тогда возникает ошибка вроде той, когда мы принимаем опущенную в воду палочку за ломанную, тогда как она на самом деле оставалась целой?

Отец. Оттого, что люди сначала привыкли верить в видимость, в то, что им только кажется, и принимать это за действительность. Многие ложные теории возникли на такой именно основе.

Сын. Значит, видимость не содержит в себе ничего правильного и ее надо просто отбрасывать полностью?

Отец. Ты меня, по-видимому, неверно понял. Я гово­рю, что не надо слепо верить в то, что нам только кажет­ся, а искать за этим кажущимся то, что есть на самом деле. Например, ты видишь на реке пену — бурное тече­ние — или в реку вливается вода, содержащая пе­нистые вещества. Значит, надо искать то, что порождает пену и что находит в этой пене свое выражение. Пена бросается в глаза сразу, а то, что за ней скрывается, на­до искать, и это задача науки. Значит, и видимость не будет обманчива, как обманчив мираж в пустыне, если все время вдумываться в то, что говорят нам чувства, и проверять их показания. Такая способность вдумываться и проверять сама собой не дается, ее надо в себе развить.

Сын. Ты говоришь сейчас обо мне, как об отдельном человеке или о всех людях?

Отец. И о том, и о другом. Ведь и у всех людей, да и в самой науке, представления о мире первоначально воз­никали на основе слепой веры в видимость. Возьмем астрономию. Видимость говорила, что Солнце движется по небу вокруг Земли. Это люди видели каждодневно и верили, что то что и как они видели, и есть на самом де­ле. Птолемей разработал целое учение, согласно которому в центре мира находится Земля, а Солнце, Луна и звезды обращаются вокруг нее. Поэтому такое учение называют «геоцентрическим» («геос» значит «Земля»). Сложнее оказалось с планетами. Они совершали какие-то запутанные движения,  и некоторые из  них шли то вперед, то назад. Ведь на самом деле, как ты знаешь, планеты обращаются вокруг Солнца, а потому с Земли их движения должны казаться очень сложными, извили­стыми. Учение Птолемея просуществовало почти тысячу лет, и только в середине XVI века было опровергнуто великим польским ученым Николаем Коперником, кото­рый создал прямо противоположное учение. По его уче­нию в центре нашей солнечной системы находится Солн­це, а планеты, в том числе и Земля, обращаются вокруг него. Поэтому такое учение было названо гелиоцентри­ческим («гелиос» значит «солнце»).

Сын. Каким же образом Копернику удалось доказать свою правоту и ложность учения Птолемея?

Отец. Он дополнил то, что дают нам наши органы чувств, нашей способностью мыслить. Он говорил: когда вы стоите на палубе корабля и корабль отходит от бере­га по спокойному морю, не правда ли, вам кажется, что корабль с вами стоит на месте, а берег отъезжает от вас? Представьте теперь, что берег — это Солнце, а ко­рабль — Земля. Человеку с Земли-корабля кажется, что он стоит на месте, а движется Солнце-берег, а ведь на самом деле совсем наоборот. Так Коперник пытался по­шатнуть слепую веру людей в видимость и показать, что все, что нам сообщает зрение и другие органы чувств, надо пропускать через голову, через наш орган мышле­ния… Любопытно, что еще в XI веке величайший пер­сидско-таджикский поэт, математик, астроном и врач Омар Хайям заметил в одном из своих знаменитых рубай:

Все, что видим мы, — видимость только одна, Ибо тайная сущность вещей не видна.

Омар Хайям был поэтом-философом, и у него есть нема­ло поэтически вдохновенных размышлений, которые вос­хищали ученых и мыслителей и доставляют истинное наслаждение нашим современникам… Но я отвлекся не­много. Движения планет в учении Коперника приняли исключительно простой и ясный характер: по концентри­ческим кругам вокруг Солнца. Впоследствии  немецкий астроном Иоганн Кеплер показал, что это не круги, а эллипсы. Но важно было, что странные движения планет получили простое и четкое объяснение: потому некото­рые из них вдруг ни с того ни с сего меняли свое направ­ление, двигаясь то вперед, то назад, что именно так должно было казаться их движение с Земли, поскольку и она тоже вращается вокруг Солнца. При этом стала ясна особенность движения внутренних планет, таких, как Венера, которые находятся ближе к Солнцу, нежели Земля, и внешних планет, таких, как Марс или Сатурн, которые расположены дальше от Солнца, нежели Зем­ля. Уже одно это говорило решительно в пользу учения Коперника, так как природе незачем излишне услож­нять свои явления.

Сын. А как отнеслись другие ученые и сами люди к учению Коперника?

Отец. Видишь ли, весь вопрос в том, касаются ли но­вые истины, открытые человеческим гением, интересов людей, а если касаются, то как именно. Христианскую, римско-католическую церкви вполне устраивало учение Птолемея, потому что оно ставило в центр мира Землю и человека на ней как высшее творение бога. Поэтому церковники обрушились на учение Коперника, которое подрывало их догматы. Последователи Коперника италь­янские ученые Галилео Галилей и Джордано Бруно ста­ли разрабатывать его учение дальше: Галилеи как меха­ник и физик, Бруно как философ. Инквизиция жестоко их преследовала: Галилей был посажен в тюрьму, и его заставили отречься от гелиоцентрического учения, а Бруно инквизиторы сожгли на костре. Ты видишь, что наука — нелегкое дело и требует жертв.

Сын. Ты мне уже говорил раньше о революциях в науке. Не правда ли, это была настоящая революция в науке?

Отец. Да, настоящая. Когда в науке совершается ре­волюция, то обязательно рушится какое-то препятствие, которое мешало движению науки вперед. Революция и есть разрушение такого препятствия. Вместе с тем революция в науке есть создание нового, более верного и полного представления об изучаемом предмете. В данном случае учение Птолемея мешало развитию астрономии и механики, а потому его следовало разрушить, от­бросить сломать, а на его месте создать новое, более правильное учение, что и сделал Коперник, а за ним Галилей Бруно, Кеплер, Исаак Ньютон и другие ученые XVI XVII и начала XVIII веков. Но это была только од­на сторона дела. Кроме специально астрономических взглядов, эта революция нанесла удар по некоторому общему методологическому подходу людей к познанию мира, поскольку устарело не только учение Птолемея, но и самый подход, на который оно опиралось. Таким подходом была слепая вера в видимость, стремление принять эту видимость за саму действительность. Копер­ник нанес первый, но далеко не окончательный, удар по этой вере, пошатнул ее, но еще не сломил ее. Наконец, в этой революции очень важным было то, что наука впер­вые выступила против церкви. Все предшествующие сто­летия наука служила церкви, была послушной’ требова­ниям церкви, остерегалась   противоречить   церковным догматам. А там, где господствует вера в бога, в непо­грешимость папы и в прочие чудеса и сказки, там не мо­жет быть настоящей науки. В лице Коперника и его уче­ния наука впервые пошла против церкви и стала завое­вывать свою самостоятельность. Такова суть этой   пер­вой революции в науке, связанной с именем Коперника. Собственно говоря, само   естествознание как самостоя­тельная наука берет свое начало с того времени.

Сын. А как развивалась эта революция дальше? Отец. Сначала она захватила механику, в том числе и механику неба, то есть астрономию, а также математи­ку. На место расплывчатых прежних представлений о каких-то «скрытых качествах» и «субстанциях», «элик­сирах» жизни и молодости, «панацеях» от всех болезней и т. п. вещах научная революция XVII века поставила задачу искать истинные причины наблюдаемых явлений и выражать их с помощью математики. Английский ученый Ньютон и немецкий мыслитель Готфрид Лейбниц создали математический анализ бесконечно малых величин, а французский ученый Рене Декарт создал анали­тическую геометрию. Это был величайший революцион­ный переворот в самом мышлении людей той эпохи. Ученые верили тогда, что у всех явлений в мире суще­ствуют свои механические причины и что весь мир мож­но объяснить и представить как один гигантский меха­низм, действующий по законам механики. Конечно, это оказалось все не так просто, но поиски реальных причин у всех явлений в мире были тогда огромным шагом впе­ред, так как выбрасывали из науки весь прежний хлам учений о боге (теологию) и мертвую схоластику.

Сын. Отец, а в другие естественные науки, кроме ма­тематических, эта революция не проникла?

Отец. Твой вопрос интересен. Ведь научная револю­ция никогда не захватывает все области сразу, а начи­нается там, где для нее больше всего подготовлена поч­ва. Отсюда она начинает распространяться дальше — вширь и вглубь, пока не сокрушит неправильные и уста­релые взгляды во всех областях научного знания. Так было и тогда. Следом за революцией в астрономии про­изошла революция в химии в конце XVIII века. Как и в случае с учением Птолемея, химики и их предшествен­ники — алхимики долго и упорно держались той же ве­ры в видимость и на этой вере строили свои воззрения. Мы уже говорили с тобой о горении:  ведь когда   гля­дишь на огонь, не возникает никакого сомнения, что это распад горящего тела.   Если   ты видел когда-нибудь большой пожар, то помнишь, как рушились дома,  по­стройки, деревья. Отсюда пошла вера в то, что огонь есть великий и всеобщий анализатор всех тел. На этой основе и возникла теория – флогистона; она целиком опиралась на простое умозаключение: мол, все мы видим, что нам кажется, и есть сама действительность. Но уже Ломоносов высказал сомнение в том, что горение, а также ржавление металлов есть их распад. Он считал что, наоборот, частицы воздуха соединяются с торящим телом или прокаливаемым металлом и увеличивают его вес. Это доказал французский химик Лаву­азье. Он показал, что горение и ржавление – это вовсе не распад тел, а соединение горящего или окисляемого вещества с новым газом, который открыли незадолго до него английский ученый Джозеф Пристли и шведский химик Карл Шееле. Но оба они даже не догадывались, что именно они открыли. Например, Пристли думал, что вновь открытый газ, в котором вспыхивает тлеющая лу­чина и горит железо, это воздух, освобожденный от фло­гистона (дефлогистинированный воздух). Лавуазье же доказал, что новый газ — это новый химический элемент (он назвал его кислородом), который соединяется с дру­гими веществами при горении или окислении и увеличи­вает их вес. Произошла первая революция в химии, по­хожая на ту, какую в астрономии более чем за двести лет перед тем совершил Коперник. Конечно, между обе­ими революциями есть различие: там рушилось ложное геоцентрическое учение и утверждалось гелиоцентриче­ское, а здесь рушилась ложная теория флогистона и утверждалась новая кислородная теория Лавуазье. Но обрати внимание: и там и здесь рушилась слепая ве­ра в видимость, и там и здесь новые представления ока­зывались прямо противоположными старым. Видишь, эти революции похожи на то, как переворачивается и ставится с головы на ноги образ в глазах у малого ре­бенка, когда сама жизнь ему подсказывает, что голова вверху, а ноги внизу.

Сын. Да, да, я это понял… Но ты все время говорил о мертвой природе — о небесных телах и о земных веще­ствах. А была ли такая же революция в учениях о живой природе?

Отец. Ну конечно, как же она же она могла бы обойти био­логию. Только здесь она была позднее,  так как живую природу труднее изучать, нежели мертвую, и живое су­щество неизмеримо сложнее, чем камень. Поэтому и почва для научной революции здесь созревала дольше Даже еще в начале XIX века в биологии возникали уче­ния, основанные на слепой вере в видимость Вот я го­ворил тебе о жирафе. Откуда у него получилась такая длинная, вытянутая шея? Французский зоолог Жан Ба­тист Ламарк отвечал: зверь тянулся за листьями на вы­соких деревьях в пустыне, вот и вытянул  свою шею

Сын. Почему у животных, живущих в пустыне, жел­тая окраска тела?

Отец. Ответ получался такой же: мол, эти животные под воздействием окружающей среды приобретали по­лезные для них признаки и передавали их своим потом­кам. А такие признаки, несомненно, полезны, так как они маскируют обитателей пустынь под  цвет песка. Здесь все рассуждение построено на учете одной лишь види­мости. Великий английский ученый Дарвин доказал, что не сами непосредственно живые существа приспособи­лись к условиям своей жизни, а, наоборот, из сотен тысяч и миллионов живых существ выжили только наиболее приспособленные, причем в силу чисто случайных обстоятельств, и признаки этих выживших существ пере­даются по наследству и усиливаются постепенно в поко­лениях потомков. Так возникло эволюционное учение — дарвинизм, основу которого составило представление о естественном отборе, который осуществляет стихийно сама природа, в том числе  и посредством   борьбы  за существование. Как видишь, и здесь, в учении о живой природе, из науки была вытеснена слепая вера в види­мость и на ее место было выдвинуто требование искать и находить действительные, а не вымышленные причи­ны наблюдаемых явлений. Однако привычка принимать на веру все кажущееся оказалась настолько   сильной, что даже в середине XX века долгое время процветало в биологии лжеучение о том, что внешние воздействия среды могут вызывать у живых существ непосредственно соответствующие этим воздействиям изменения. И только совсем недавно этот возврат к самым слабым и давно уже преодоленным сторонам учения Ламарка удалось наконец преодолеть в биологии.

Сын. А совершались ли такие же революции в обла­сти философии и в общественных науках? Ведь до сих пор ты говорил только о естествознании.

Отец. Ты говоришь о гуманитарных науках, то есть науках о человеке. В них такое переворачивание проис­ходило тоже, причем не менее отчетливо. Об этом пи­сал Энгельс, характеризуя суть открытий, сделанных Марксом. Подобно тому, как это происходило в биоло­гии, в гуманитарных науках истинные причины явлений обнаруживались гораздо позже и гораздо труднее по сравнению с их следствиями. Следствия же сразу бро­саются в глаза. Поэтому их нередко люди и принимают за причины явлений. В итоге вся картина получается в перевернутом виде: все оказывается поставленным на го­лову вверх ногами. Когда же наука находит настоящие причины и по-научному правильно начинает объяснять изучаемые явления, то происходит как бы переворачива­ние картины с головы на ноги.

Сын. Интересно бы узнать, как это произошло в фи­лософии?

Отец. Ты слышал уже об идеалистах, которые за при­чину и первоначало всего существующего принимают дух, сознание в виде божества или в виде моего созна­ния, моего ощущения. Сознание человека обладает ак­тивностью, оно направляет его действия к определенной, заранее поставленной цели. Это ты хорошо знаешь по себе: прежде чем ты начнешь что-нибудь делать, резуль­тат твоего действия ты себе уже заранее мысленно представляешь в своем уме. А вот те глубокие матери­альные причины, которые в конце концов обусловливают и вызывают именно такие, а не другие цели, скрыты от нашего непосредственного взора. Их, эти причины, нуж­но отыскивать путем дополнительного и трудного анализа за, путем глубоких размышлений. Идеалисты же ограничиваются тем, что активность сознания, которая в конечном счете есть следствие каких-то материальных причин,

делают причиной, а все материальное, включая человеческую практику, действия людей, объявляют следствием идеального начала, духа. В итоге вся картина получается у них в философии перевернутой, как это было у Птолемея в астрономии, у флогистиков в химии и ламаркистов в биологии. Теперь, чтобы получить пра­вильную картину мира, нужно перевернуть и поставить с головы на ноги то, что было у идеалистов. Наиболее полно и последовательно идеалистическое учение разра­ботал немецкий философ Гегель в конце XVIII — нача­ле XIX века. Он был диалектиком, но его диалектика бы­ла идеалистической. Значит, за первоначало он прини­мал дух, идею, которая у него развивалась, двигалась и порождала природу и человека с его сознанием. Карл Маркс нашел истинные причины духовной деятельности человека, они лежали в материальной практике обще­ства, точно так же, как он увидел в развивающейся ма­терии источник самого духа, сознания человека. Тем са­мым он совершил революционный переворот в филосо­фии и поставил гегелевскую диалектику с головы, на которой она стояла у Гегеля, на ноги.

Сын. И в общественных науках был совершен такой же переворот?

Отец. Правильно. И это сделал тот же Маркс. В об­ласти экономической науки долгое время оставалось тайной то, как и почему экономически развивается общество, что является источником его богатств. Буржуаз­ные экономисты строили всякого рода ложные, ненаучные теории, идеалистические по своему содержанию, которые представляли действительность в перевернутом виде. Маркс в своих экономических трудах и в своем «Капитале», нашел действительные причины экономического развития общества, скрытые от взора поверхностного наблюдателями поставил всю общественную науку — политическую экономию, историческую и правовую науку — с головы, на которой наука стояла у его предшественников, на ноги. Об этом ты можешь узнать, если почитаешь книги о материалистическом по­нимании истории, или, иначе говоря, об историческом материализме… Ну а теперь мы должны отдохнуть, прежде чем двинемся дальше в путь. Здесь, с этого пере­вала, хорошо видна дорога, которую мы прошли, под­нимаясь в гору, и та, которую нам сейчас предстоит пройти, спускаясь с горы. Мы стоим на высшей точке нашего сегодняшнего пути, а сзади и впереди нас — две его ветви: восходящая и нисходящая. Об этом мы еще поговорим с тобой потом, а сейчас займемся устрой­ством нашего ночлега.

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

Третий день.

Некоторые категории диалектики

Беседа 7 (утренняя).

СТУПЕНИ НАУЧНОГО ПОЗНАНИЯ. КАТЕГОРИЯ КАЧЕСТВА

Сын. Вот мы и спустились с горы, отец. И пока мы отдыхаем, я хочу задать тебе вопрос: скажи раз сущность имеет много порядков от менее глубокой сущности до все более и более глубокой, то не имеют ли и явления различные стороны, которые тоже познаются не все сра­зу, а последовательно — сначала одна, за ней другая и т. д.?

Отец. Твоя мысль работает и учится ставить пра­вильно вопрос. Правильно поставленный вопрос — это уже само по себе важно: ведь он уже содержит в себе если не самый ответ, то его поиски или возможность пра­вильности ответа. А теперь подумай, откуда у тебя воз­ник твой вопрос. Мы говорили с тобой, что наука, науч­ное познание движется от явлений к сущности и что сущность имеет бесконечное множество ступеней или по­рядков. Значит, наше познание движется как бы пере­ходя все время с одной ступени на другую. Вот у тебя и возникла мысль о том, не проходит ли наука тоже ряд ступеней при изучении явлений. И я на это тебе отвечу: Да, проходит, потому что движение науки есть непре­станное восхождение нашего познания от более низких ступеней на все более высокие.

Сын. А есть какое-нибудь особое название у этих ступеней?

Отец. В диалектике они называются категориями. Категория — это очень широкое понятие, такое широ­кое, шире которого уже нельзя себе представить, когда любая наука развивается, то она вырабатывает одно за другим свои понятия. Но если сравнивать две или больше наук, то, независимо от своеобразия каждой науки, все они на определенном этапе своего развития до­стигают сходных ступенек. Мы уже говорили с тобой, что всякая наука начинает с изучения явлений, а затем переходит к раскрытию сущности этих явлений, к проникновению в их сущность. Явление и сущность — это тоже категории диалектики. Но ведь явления очень различны, разнообразны. Механические явления непохоже на химические, биологические явления, отличны от гео­логических, а все явления природы отличны от явлений социальных. Но несмотря на все их различие, они все будут явлениями. Категория явления и выражает то, что обще всем явлениям в мире. То же и категория сущ­ности: она выражает то общее, что присуще сущности любых явлений, независимо от их особенностей.

Сын. Значит, для того, чтобы разобраться в катего­риях, надо понять их как ступеньки, по которым движут­ся все науки?

Отец. Совершенно верно. И тут ты увидишь глубокую связь между логикой, которая изучает мышление, ищу­щее и раскрывающее истину, и историей науки, которая изучает, как в различных отраслях человеческого знания эта истина достигалась и достигается на деле. Логика с ее категориями оказывается выжимкой, или концентра­том, истории науки. А если сказать короче, то логиче­ское есть обобщение исторического, логика есть итог истории науки, есть вывод из нее. Такая логика назы­вается диалектической.

Сын. Я это, кажется, понял. Только мне трудно пока мыслить так отвлеченно. Ведь гораздо легче представить что-то сложное и отвлеченное, если пояснить это живым примером.

Отец. Но примеры, как и сравнения, могут только пояснять, но не доказывать, не убеждать. Между тем история науки выполняет здесь совсем другую роль: это словно морская вода, из которой можно извлечь раство­ренную в ней соль, если заставить на солнце воду испа­риться. Соль — это логика с ее   категориями,  которая извлекается из морской воды. Сын. А как же это делается?

Отец. Попробую тебе рассказать. Существуют две ка­тегории — качество и количество. Ты сам нередко поль­зуешься ими. Скажи, что ты понимаешь, когда называ­ешь их?

Сын. Я как-то не задумывался об этом. Но, пожа­луй, скажу так: когда мне надо сказать, что это за вещь, я говорю «качество», а когда я спрашиваю: сколько? — то имею в виду «количество».

Отец. В общем-то это, конечно, верно, но ведь ты только другими, более простыми словами сказал то же самое, что ты должен был объяснить: качество — это что такое данная вещь, а количество — это сколько взято чего-то. Но ничего нового в твоем ответе не было по сравнению с моим вопросом.

Сын. Значит, надо подойти к этому вопросу как-то иначе?

Отец. Правильно! Надо подойти исторически, помня, что каждая категория есть ступенька развития человече­ского познания, развития науки. Ведь сначала, когда ты попадаешь в какую-нибудь незнакомую для тебя стра­ну, ты сразу не можешь разобраться в том, что тебя окружает. Твои впечатления еще очень смутны, отрывочны, они словно мелькают, не оставляя точных знаний об этой стране, о ее людях, об их нравах и обычаях. Так было и в истории науки. Возьмем с тобой физику и хи­мию. Эти науки стали науками только двести лет назад с небольшим. А до этого они еще не стали на прочную научную основу. В древности люди видели, что вокруг их происходят различные явления природы, вызванные прежде всего такими стихиями, как вода, воздух огонь. При этом все эти явления и все эти стихии совершаются на Земле. Здесь наши далекие предки уловили, хотя еще и очень смутно, наличие в природе трех агрегатных состоянии вещества: газообразное (воздух), капельно-жидкое (вода), твердое (земля) – и тепла (огонь) — как ту силу природы, которая заставляет одно состояние переходить в другое, например, превращаться жидкость в пар (воду в «воздух»). На таком основании древние мыслители пытались объяснить все явления природы исходя из учения о четырех «корнях», или «элементах-стихиях»: огня, воздуха, воды и земли. В результате они создали очень наивную картину, как если бы в ее основе лежали только смутные, мелькаю­щие впечатления человека об окружающем его мире.

Сын. И такой картине соответствовало положение Гераклита: все течет, все изменяется?

Отец. Совершенно верно! Как хорошо, что ты напом­нил о Гераклите именно сейчас. Он говорил: все изме­няется, а ведь мало сказать «все» — надо это обнару­жить и проследить в каждом отдельном случае, у каж­дой отдельной вещи. А сделать это древним было не­легко.

Сын. Но все же они это сделали?

Отец. Нет, они только приближались к этому. Для того чтобы проследить, что происходит с каждой от­дельной вещью, нужно эту вещь выделить из всех остальных, вырвать ее из той связи, которая существует у нее с остальными вещами, как бы отвязать ее от них. А научиться этому было не так просто. В учении древ­них о четырех «элементах-стихиях» были смешаны меж­ду собой или, лучше сказать, еще не разделены и не обо­соблены друг от друга физические и химические явле­ния. Надо было научиться их разделять и различать. Тогда можно было бы идти дальше в их изучении. Зада­ча была похожа на то, чтобы в потоке мелькающих впе­чатлении, где все течет, все изменяется, нащупать первые устойчивые островки. Так на болоте отыскиваются кочки, по которым можно идти вперед. Что представляют собой эти «островки» или «кочки», было еще неясно, но только известно, что они устойчивы и сохраняются, несмотря на совершающиеся вокруг них непрестанные из­менения. Такими островками в средние века стали алхимические начала, о которых мы уже говорили с тобой недавно. Сначала возникло представление о начале металличности; ему была приписана высшая способность к ковкости, плавкости, затем летучести. Поскольку из всех металлов более других такой способностью обла­дает жидкая ртуть, то это начало и было названо «ртутью» (Меркурием). Но «ртутное начало» не было обычной ртутью, а считалось именно началом металличности, носителем отмеченных свойств, особенно летуче­сти тел. Представление о «ртутном начале» возникло у ранних греко-египетских алхимиков в Александрии. Спустя тысячелетие к этому первому «началу» арабские алхимики добавили второе — «серное начало» (сульфур), которое было носителем свойства горючести. Сульфур был не обычной серой, а считался только носи­телем свойства горючести. Алхимики не говорили про­сто, что данное тело обладает свойством летучести или горючести, а утверждали, что оно содержит в себе в ка­честве своей составной части, или «начала», меркурий или сульфур. Значит, здесь свойства тел были превра­щены в самостоятельные вещества, в особые субстанции.

Сын. Это плохо укладывается в моей голове. Как же можно свойство превращать в особое вещество?

Отец. Действительно, сегодня это понять очень труд­но. Но тогда люди только учились находить в потоке смутных, мелькающих впечатлений нечто устойчивое по­стоянное. Этим «нечто» и оказались какие-то общие свойства тел, такие, как летучесть и горючесть. Алхими­ки и превратили эти свойства в особые субстанции, что­бы легче их изучать. И в этих «субстанциях» в зароды­ше уже содержалось первое разделение свойств, а значит, и явлений, на физические (связанные с летучестью веществ) и химические (связанные с их горючестью, то есть с их изменениями под влиянием химических реакций). Когда в конце средних веков арабские алхимики открыли сильные минеральные кислоты, то к первым двум свойствам добавилось еще одно – растворимость тел. В эпоху Возрождения швейцарский ятрохимик (медицинский химик) Филипп Парацельс  добавил к двум прежним началам третье (соль) как носитель раство­римости; в этом начале, кроме химических свойств и явлений’ нашли свое отражение в зародыше физико-хи­мические свойства и явления. Так и возникло учение о трех началах. В нем выразился тот факт, что к XVI веку наука научилась  в  потоке  мелькающих  впечатлений находить нечто прочное, устойчивое.

Сын. Но ведь все это учение было неверным?

Отец. Конечно, но мы должны уметь исторически правильно его оценивать. Для своего времени, когда на­до было научиться выделять нечто устойчивое в потоке мелькающих впечатлений, это учение выполнило свою роль, и на это ушло более тысячелетия — так медленно шло развитие науки на первых порах. Его особенность состояла в том, что как только ученые сумели перейти от мелькающих впечатлений к выделению этого «не­что», так сейчас же они заявили, что достигли цели и конца познания и что дальше, собственно говоря, дви­гаться некуда. Такая остановка на достигнутой ступени познания, как ты уже знаешь, называется метафизикой, которая прямо противоположна диалектике. Диалекти­ка учит, что познание бесконечно, что нигде и никогда оно не может исчерпать всего и остановиться на достиг­нутом. Метафизика же, будучи антидиалектикой, утверждает, что познание способно достигнуть исчерпыва­ющей, или абсолютной, истины и на этом остановиться. Этим метафизика разрывает реальный процесс позна­ния и вносит в него препятствия для его дальнейшего развития. Делается это обычно на любой ступени позна­ния. В данном случае имела место абсолютизация отдельных свойств тел в виде овеществления этих свойств, превращения их в особые субстанции. Я тебе сейчас только напоминаю еще раз то, о чем я уже тебе говорил раньше.

Сын. А как же было разрушено это неверное учение?

Отец. Это произошло во второй половине XVII века „ в первой половине XVIII века. Прежде всего, по-иному стали толковаться свойства тел. Раньше они представля­лись как особые, неизменные, раз навсегда данные суб­станции. Если в теле присутствует сульфур, это тело го­рюче независимо ни от чего. Однако при более глубо­ком и всестороннем изучении свойств тел оказалось, что в одних условиях одно и то же тело с одним и тем же сульфуром в его составе горит, а в других условиях — нет. Ведь хорошо было известно, что огонь и вода — это две противоположности и что вода тушит огонь, не дает телу гореть, выделять из себя мифический сульфур. Дальше — больше. Вот ключ и замок. Нельзя сказать, что ключ обладает отпирательной или запирательной способностью. Эта его способность целиком зависит от то­го, что форма ключа соответствует определенным обра­зом форме того замка, к которому этот ключ подходит. Значит, свойства этих двух тел — это их определенное отношение между собой, а вовсе не какая-то особая «сущность» или «субстанция». Вне этого отношения меж­ду ключом и замком нет и их свойств. Ключ, взятый от­дельно, без замка, представляет собой только кусок же­леза какой-то непонятной формы. Только его отношение к замку делает его ключом.

Сын. Понимаю! Значит, свойство не есть что-то веч­ное, постоянное — оно изменяется в зависимости от от­ношений между вещами, от условий, в каких они нахо­дятся.

Отец. Совершенно верно. И такой взгляд на свойство как на отношение был огромным шагом вперед по сравнению с предыдущим взглядом, когда   свойство было превращено в субстанцию, возведено в абсолют.

Сын. А может быть, и на этот раз метафизика вмешалась в дела науки и попыталась сделать со свойством как отношением то же самое, что   она раньше  сделала со свойством, превратив его в особую субстанцию?

Отец. Ты догадлив, мой друг. Действительно, метафи­зика верная своему стремлению абсолютизировать до­стигнутую ступень познания, превратила отношение ве­щей в нечто абсолютное. Тогда наибольшее развитие получила механика. Поэтому было естественно, что все отношения вещей стали сводиться к чисто механическим, толковаться как механические. Раньше, например, говорили, что ощущение боли есть особая способность тела. Теперь же Бойль рассуждал так: иголка обладает осо­бой заостренной формой. Отношение этой формы к на­шей коже и выступает как определенное ощущение бо­ли. Боли нет ни в игле, ни в коже, это лишь их отноше­ние. Голландский философ Бенедикт Спиноза объяснил резкие свойства азотной кислоты («селитренного спир­та») тем, что ее острые частицы стоят вертикально и укалывают нас, а мягкие свойства селитры — тем, что те же частицы ложатся плашмя и не укалывают нас. Такое абсолютное сведение химии и других естествен­ных наук к механике привело к выработке своеобразного механического взгляда на мир, и это была разновидность метафизики.

Сын. Неужели тогда допускали возможность свести к механике и живые существа, даже человека?

Отец. Да, речь шла именно об этом. А ведь на деле наука подошла к тому, чтобы нащупанные ею ранее в потоке мелькающих впечатлений «островки» превратить во что-то вполне определенное. Качество вещи и есть такое ее определение, вычленение ее из всеобщей, связи ве­щей и явлений.

Сын. Мне это не вполне понятно: как это качество вещи может быть ее определением?

Отец. А что значит определить вещь? Это значит прежде всего отграничить ее от всех других вещей. Для того чтобы сказать, чем она является? надо ска­зать, чем она не является. Значит, определение включает в себя обязательно отрицание, другими словами указа­ние тех границ, за которыми данная вещь перестает быть самой собой, выступает уже как другая вещь или «отри­цается». Тот же Спиноза говорил поэтому, что всякое определение есть отрицание. Вместе с тем определение предполагает отношение между вещами: по одну сторону границы – одна вещь, по другую – другая, а граница и есть их отношение.

Сын. И это есть качество вещи? Или же я непра­вильно понял твои объяснения?

Отец. Для качества характерно следующее: оно ука­зывает, во-первых, на то, что присуще данной вещи как ее отличительная, только ей свойственная особенность, выделяющая её из всех других вещей, а, во-вторых, на то, что совпадает с самой этой вещью и не может быть от нее отнято. Отнять от вещи ее качество — значит уничтожить саму эту вещь, превратить ее в другую. Если мы отнимем от дерева его Качество, например путем его сжигания, то получим другую вещь, которую нельзя уже назвать деревом.

Сын. А можно ли назвать качеством совокупность всех свойств данной вещи?

Отец. Сказать так будет не совсем точно.   Ведь то или иное свойство у вещи может измениться, или исчез­нуть вовсе, или же появиться заново, а вещь останется той же вещью, то есть будет обладать тем же качеством. Например, если ты выкрасишь белую рубашку, что сейчас на тебе, в синий цвет, она останется рубашкой, хотя и другого цвета. Или если ты укоротишь ее рукава — она будет все-таки рубашкой. А попробуй разрезать ее на узкие ленты, как во время войны делали иногда из рубашек бинты, разве она останется тогда рубашкой? Нет, Так как она утратит тогда свое качество, благодаря на­личию которого она может служить одеждой для верхней части твоего тела. Это и значит, что качество неот­делимо от вещи. В диалектике это положение выражается так, что качество есть тождественная (в смысле совпадающая) с вещью (с явлением или событием») её определенность.

Сын. Теперь мне стало яснее, но все-таки в голове укладывается с трудом: как это качество может быть тождественной с вещью ее определенностью? Может быть ты сумеешь мне это пояснить?

Отец. Хорошо, попробую. Вот понюхай этот цветок. Чувствуешь его запах? Потрогай котелок, что греется на костре. Чувствуешь его тепло? Посмотри на восходя­щее солнце. Видишь, какое оно красное? Ведь ты каж­дый раз ощущаешь своим обонянием, осязанием и зре­нием то или иное качество вещей. Немецкий философ Фейербах говорил поэтому так: первое, с чего начинает­ся познание человека, — это ощущение, а в нем неиз­бежно дано и качество. В истории же науки качество вещей находится не в виде первого ощущения, а в виде ясно очерченного круга, в который попадают все вещи, существенно одинаковые между собой, или, как говорят, обладающие одним и тем же качеством. Так химики в XVIII веке путем качественного химического анализа нашли, что каждый металл представляет собой каче­ственно особое вещество, особое качество. Таковы желе­зо, медь, серебро, золото, свинец, олово, ртуть и другие. Эти металлы при химических превращениях веществ не исчезают и не теряются, а сохраняются. Раньше счита­лось, что при растворении в сильной минеральной кисло­те медь исчезает, перестает существовать. Но если в си­ний раствор образовавшейся соли меди опустить желез­ный гвоздь, то его поверхность покроется блестящим красноватым металлом — той самой медью, которая пе­ред тем была разрушена и растворена в кислоте. Ока­зывается, она не была уничтожена, а сохранялась как бы в замаскированном виде в образовавшемся синем растворе. Значит, медь как качественно особое вещество сохраняется при всех своих превращениях. Так химики пришли к первому своему научному понятию — “химический элемент”, которое было введено в химию Бойлем. Это была ступень качественного исследования вещества.

Сын. Но ведь на этом развитие химии не останови­лось?

Отец. Нет, конечно. С этого оно только началось, так как только с этого момента химия стала превращаться в науку. И без малого сто лет (точнее, около 90 пет) она развивалась на основе качественных исследований. И химикам все это время казалось, что они наконец до­стигли истины, познали до конца вещество и научились его исследовать.

Сын. Ты говорил сейчас о химии. А как обстояло дело в физике?

Отец. Совершенно таким же образом, как и в химии. В XVIII веке, как раз в то время, когда химики нашли свои качественно определенные виды вещества — хими­ческие элементы, физики стали вводить представлении об основных физических силах природы, считая их неве­сомыми жидкостями, или флюидами, которые, по мне­нию физиков, существуют в природе наряду   с механи­ческой силой. Это были превращенные в особые  веще­ства  («материи») качественно различные виды движе­ния материи: тепловое движение было приписано особо­му его носителю — теплороду. Для объяснения электро­магнитных явлений были придуманы особые электриче­ские (положительная   и отрицательная)   и магнитные «жидкости». Оптические  явления связывались с их осо­бым материальным носителем — светородом, а иногда с мировым (или световым) эфиром,   который будто   бы наполняет собой все мировое пространство. С этой точки зрения, флогистон был-де носителем причин химических явлений. Это была стадия,   когда каждый качествен отличный круг физических явлений был соотнесен с качественно определенным видом физических сил природы, превращенных в особые субстанции, или флюиды. Но стой! Я замечаю, что ты пристально смотришь на котелок, в котором у нас что-то варится.

Сын. Трапеза наша готова, не угодно ли приступить?

Отец. Охотно, мой друг. Но не заметил ли ты, что когда мы были наверху, на горе, то вода закипала быст­рее, чем здесь, в долине? Да и кипяток был там как буд­то не такой крутой и горячий, каким он бывает обычно, когда мы пьем его внизу?

Сын. Верно, верно! Я это заметил, но не придал этому значения. А разве это так и нужно? Но отчего же это происходит?

Отец. Сейчас я тебе ничего не скажу, а в свое время мы с тобой об этом побеседуем. Не забудь только, что там, на горе, вода закипела быстрее, и кипяток оказался холоднее, чем здесь, в низине.

Сын. Хорошо, отец, буду помнить об этом и ждать твоих объяснений.

Отец. Что ж? Давай поедим, а беседу продолжим после.

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

Беседа 8 (дневная).

Категория количества

Отец. Вот и полдень наступил, и мы можем продол­жить наши беседы. Мы говорили с тобой о том, как в химии была достигнута ступенька качественных исследо­ваний и как сформировалось понятие химического эле­мента. Это понятие также носило чисто качественный характер и выражало собой качественно определенный вид вещества. Все это обобщалось и резюмировалось в категории качества, лежавшей в основе первой ступень­ки развития химии как науки. Скажи мне, что же кон­кретно понимали химики под химическим элементом в его отличии от «элементов-стихий» древних философов и от трех «начал» алхимиков?

Сын. Мне кажется, что химики понимали под хими­ческим элементом простейшие реальные вещества, до которых доходит химическое разложение и которые дальше химически не способны уже разлагаться. Поэто­му все тела природы действительно построены из  них.

Отец. Верно. Но весь вопрос в том чтобы, когда на деле происходит разложение более сложных в химическом отношении веществ на более простые, а когда из более простых веществ образуются более простые. Мог ли один качественный подход дать точный ответ на этот вопрос?

Сын. Не знаю, я об этом не думал Отец. В том-то и дело, что не мог. Если учитывать только качественную сторону, нельзя узнать, например, что является более сложным, а что более простым: сернистая кислота или сера? Если серу сжечь на воздухе то из нее образуется сернистая кислота, а если на  эту кислоту воздействовать терпентином,   снова выделится сера. Что же из этих двух веществ более сложно? И ка­кой процесс является разложением   (анализом), а   ка­кой — соединением (синтезом)? Бойль не мог на это от­ветить, а позднее сторонники теории флогистона давали на него неверный ответ.

Сын. Как же можно было проверить и доказать, что же происходит на самом деле?

Отец. Ты сейчас об этом узнаешь. Я уже тебе гово­рил, что вслед за абсолютизацией свойств вещества, или метафизикой свойств, пришла абсолютизация отноше­ний между вещами, а именно механических отношений, или метафизика отношений. Теперь, когда категория качества получила в химии свое развитие и обоснова­ние, сами свойства вещества могли рассматриваться как отношения между качествами, то есть как проявление одного качества в его отношении к другому или другим качествам. При этом выделяются некоторые общие свойства, присущие всем телам природы, во всяком слу­чае, всем, которые были известны в первой половине XVIII века. Такими свойствами были, например, вес тел и их объем. И вот тогда перед химиками встала задача — перейти от чисто качественных способов исследования вещества к количественным, иначе говоря, начать сравнивать тела по их общим свойствам и измерять их.

Сын. Но разве этого люди не знали таких способов?

Отец. Конечно, знали. Взвешивание и измерение объемов тел известны издавна. Но раньше люди пользовались приёмами лишь на практике, в производственных процессах пли в торговле. Пробирное дело, изготовленные монет тоже ведь основано на количественных приемах. Но в науку о веществах — в химию — эти приемы долгое время не имели доступа, и химики пользовались ими лишь эпизодически, от случая к случаю. Химики, которые придерживались лишь одного каче­ственного подхода к веществу, говорили: ведь мы ученые, а не лавочники, чтобы пользоваться весами или ведрами! И это продолжалось так почти до середины XYII1 века.

Сын. Что же заставило химиков вдруг переменить свое отношение к весам и ведрам?

Отец. Ты думаешь, может быть, что это было потреб­ностью их духа? Нет, это сделала за них человеческая практика. Ты вот сейчас, чтобы разжечь костер, дул изо всех сил на тлеющий уголек, он и разгорелся. Почему? И в кузнице издавна существовали кузнечные мехи, что­бы раздувать огонь. В чем же был их секрет? А ведь ме­таллургия стала играть все большую роль в хозяйствен­ной деятельности. Качественный подход был очень огра­ничен и, как я уже тебе сказал, не давал возможности ответить на вопрос, какие вещества проще, а какие сложнее в химическом отношении. Более того, он не да­вал возможности выяснить роль воздуха в металлурги­ческом производстве и вообще открывать и изучать отдельные газы. Ведь газы не имеют постоянной формы, они легко смешиваются между собой в однородные смеси, каким, ты знаешь, является воздух. Многие газы бесцветны, не имеют вкуса и запаха, так что их очень трудно отделять друг от друга и различать между собой. Самые жизненно важные простые (или элементарные) газы – кислород, азот и водород _ долгое время не могли быть открыты, пока люди пользовались лишь качественными способами исследования вещества. А практика остро нуждалась в том, чтобы люди раскрыли химизм таких процессов, как горение, восстановление металлов из их ржавчин (окислов), кальцинация (прокаливание металла на воздухе), и других. Для этого следовало искать какой-то другой, более эффективный способ химического изучения вещества Им и оказался количественный способ — объемный, и   особенно   ве­совой.

Сын. Как же это произошло?

Отец. Я тебе говорил, что когда среди всего необъят­ного множества различных свойств веществ были выде­лены такие, которые оказались общими для всех тел, то сами тела можно было сравнивать друг с другом с точки зрения значения этих свойств. Возьми в одну руку ка­мень, а в другую носовой платок. Что ты можешь сразу же сказать о них?

Сын. Ну, конечно, что камень тяжелее, а платок — легче.

Отец. Верно. Но что ты сделал, когда сказал это? Ты сравнил оба тела — камень и платок — по их весу, по их массе, отвлекаясь от всех других их свойств. Ведь для того, чтобы сказать: камень тяжелее, платок лег­че, — тебе не нужно думать о том, что камень темного цвета, а платок белый, что камень твердый, а платок мягкий, что камень минерального происхождения, а пла­ток сделан из растительного материала и т. д. Такие свойства обоих тел, как и все остальные их свойства, те­бе не нужны сейчас, более того, они тебе только поме­шали бы, если бы ты их стал учитывать в своем уме. Напротив, ты от них отвлекся и оставил в поле зрения только одно: их вес. И тогда ты мог определить — одно тело тяжелее другого. Ведь так это было, не правда ли.

Сын. Совершенно верно. Как странно, что иногда даже не задумываешься над тем, что производишь в своем уме, а оказывается, что совершается у тебя сложным мыслительный процесс.

Отец. Вот такой процесс и привел к тому, что вслед за категорией качества возникла категория количества. На первый взгляд она была прямо противоположного характера. Ведь качество, как мы с тобой видели, есть такая определенность вещи, которая выражает ее свое­образие и совпадает с самой данной вещью. А количе­ство — наоборот: надо отвлечься от всего своеобразия вещей и сравнивать их только по значению одного како­го-либо общего для них свойства, например, веса или объема. Поэтому количество выступает как такая опре­деленность вещи, которая безразлична (или, как гово­рил Гегель, равнодушна) к самой вещи (к явлению, к «бытию»).

Сын. Словно человеческая мысль перешла к прямой противоположности тому, что заключалось в категории качества!

Отец. Да, это было как бы отрицание прежнего каче­ственного подхода. И как обычно, метафизика попыта­лась остановить движение человеческого познания и всей науки на этой ступени. Она объявила достойной изуче­ния лишь количественную сторону вещей и явлений, утверждая, что качественная сторона не представляет для науки важного значения, более того, что ее вообще не существует. Качество было объявлено нацело сводя­щимся к количеству. Это был такой же механицизм, как и тот, который сводил все свойства и отношения вещей только к механическим.

Сын. Но разве нельзя было избежать таких крайно­стей? Разве нельзя было сразу же вводить количествен­ные методы не вместо качественных, а наряду с ними и в дополнение к ним?

Отец. Конечно, можно. Но для этого надо было мыс­лить диалектически, а не метафизически. Ученые же то­го времени, как правило, мыслили, увы, метафизически, а потому и бросались  из одной крайности в другую. Но не думай, что это задержало развитие науки. Ни в какой мере. Ломоносов один из первых понял значение количественного метода в химии. Он говорил, что все в природе распределено согласно мере, весу и числу. Позднее ту же мысль высказывал и английский ученый Генри Кэвендиш, открывший водород. Но Ломоносов не только говорил, но и делал. В первой русской химиче­ской лаборатории, которую он создал в 1748 году в Пе­тербурге, он организовал весовую комнату с весами и ввел весы в практику химических исследований в каче­стве одного из главных приборов. С помощью весов он открыл первый закон химии — закон сохранения веса (или массы) вещества при химических превращениях: он прокаливал в запаянном сосуде металл и получил бе­лый порошок его окиси. Но общий вес при этом не из­менился. Значит, сумма весов исходных веществ (метал­ла и воздуха) до реакции и сумма весов полученных после реакции продуктов сохранилась одной и той же. Это и был закон сохранения веса химически взаимодей­ствующих веществ. Позднее независимо от Ломоносова этот же закон открыл Лавуазье.

Сын. Ты сказал, что с помощью количественного спо­соба химики открыли различные газы. Как это про­изошло?

Отец. Первое открытие сделал шотландский химик и физик Джозеф Блэк. В 1754 году он открыл «связанный воздух» (углекислый газ). Ты, наверное, знаешь, что ес­ли сильно прокаливать обычный мел, то из него можно получить негашеную известь. Наоборот, из негашеной извести можно обратно получить мел, если на нее в действовать углекислым газом (или, как тогда говорили, «испорченным воздухом»). Допустим, что мы взяли 100 весовых частей мела. После его прокалки останется 56 весовых частей извести. Куда   же делись 44 части? Этот вопрос и задал Блэк и ответил на него так: столько весит «испорченный воздух», который ушел из мела при его прокалке. Значит, газ («воздух») может входить в соединении с твердым телом (известью) и образовывать новое твердое тело (мел). Поэтому углекислый газ Блэк назвал «связанным воздухом». Обрати внимание: этот газ (особый вид «воздуха») был открыт только по разности весов: 100 весовых частей мела минус 56 весо­вых частей извести равно 44 весовым частям «связанного воздуха» И это было первое уравнение первой химиче­ской реакции, изученной химиками с количественной стороны.

Сын. Выходит, что между качеством и количеством есть какая-то связь, а не только одно то, что количе­ственный подход отвлекается от качественного, а кате­гория количества безразлична («равнодушна») к самим вещам и явлениям, к их качеству?

Отец. Действительно, безразличие количества по от­ношению к качеству вещей и явлений имеет свою грани­цу и, переходя эту” границу, мы обнаруживаем тесней­шую связь в единстве обеих сторон вещей и явлений — качественной и количественной. Поэтому и обе катего­рии — качество и количество — также обнаруживают свою взаимную связь и нераздельность. Но об этом пого­ворим с тобой вечером, а сейчас я хочу только обратить твое внимание на то, что обе эти категории действитель­но являются двумя ступеньками, по которым движется человеческое познание. Если качество выражает самую начальную ступень, то количество — следующую за нею, более высокую ступень. Ведь для того, чтобы отвлекать­ся от чего-нибудь, надо, чтобы это что-нибудь уже было известно, было установлено и познано. Нельзя же отвле­каться от чего-то еще неизвестного, непознанного. Зна­чит, сначала надо было установить, что такое данная вещь или данное явление, в чем заключено их качество, а затем научиться отвлекаться от этого их качества и сравнивать разные вещи и явления по какому-либо одному, общему для них свойству. Такое сравнение и давало возможность отвечать на вопросы: больше – меньше, дальше – ближе, тяжелее – легче, быстрее – медленнее и т.д. Но повторяю: подобное отвлечение от каче­ства при количественных исследованиях всегда может осуществляться безболезненно лишь до поры до време­ни. За некоторым же пределом обнаружится, что даль­ше отвлекаться уже нельзя, что количественные изме­нения влекут за собой (вызывают) качественные изме­нения, а потому противопоставление количества каче­ству носит не абсолютный, а только сугубо относитель­ный характер. Об этом-то мы и поговорим вечером. А сейчас — в путь!

«Читать дальше»

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18