Блог Unposed

Беседа 3 (вечерняя).

ДИАЛЕКТИКА ПРОТИВ МЕТАФИЗИКИ И ДОГМАТИЗМА

Отец. Вот и кончается первый день нашего путеше­ствия. Какие теплые здесь ночи, даже душные, только к утру становится немного свежее. Ты не устал?

Сын. Нет, не устал. Мы шли молча, и я думал о том, что ты рассказал мне сегодня про диалектику. Кое-что я как будто понял, но далеко не все. А как сделать, чтобы твои рассказы доходили до меня лучше?

Отец. Погоди, не торопись. Помнишь, мы проходили днем у озера, а на нем видели островок?

Сын. Конечно, помню. Ты еще сказал, что вокруг озера кругом суша, а вокруг островка кругом вода это­го озера, и даже попросил меня обратить на это свое внимание. Но я не понимаю, какое это имеет отношение к моему желанию получше узнать, что такое диалек­тика?

Отец. Это ты сейчас узнаешь. А теперь скажи: мо­жешь ты сказать мне, что такое озеро, если будешь го­ворить только о самом озере, о его глубине, о его воде, ее цвете, не сказав ничего об окружающей его суше, о форме его берегов?

Сын. Конечно, нет. Мне обязательно надо сказать, что озеро — это часть естественной водной поверхности, окруженной со всех сторон сушей. При этом оно, как правило, должно быть проточным — так учит школьная география.

Отец. Молодец. А можешь ты сказать, что такое остров, если не сошлешься на то, что он окружен водой? Ты опишешь его внешний вид, его берега, раститель­ность на нем, скажешь, песчаный он или каменистый, но не сумеешь без ссылки на воду определить, что ты говорил именно об острове, не правда ли?

Сын. Совершенно верно. Та же школьная география учит, что остров — это часть суши, окруженная со всех сторон водой. Только я все же никак не уловлю того, при чем тут озеро с островом и диалектика?

Отец. Вот видишь, твоя школьная география опре­деляет озеро как водоем, окруженный сушей, а остров — как часть суши, окруженную водой. То есть она опреде­ляет, так сказать, воду через сушу, а сушу через воду, я ведь вода и суша — это две главные противополож­ен, с которыми имеет дело география нашей планеты, причем не только школьная. Значит, задача с озе­ром и островом решается путем определения одного че­рез посредство другого: озера — через его окружение сушей как противоположностью воды; острова — через его окружение водой как противоположностью суши. Короче, говоря словами диалектики: мы здесь видим образец научного определения «через свою противопо­ложность».

Сын. Я, кажется, догадываюсь: и диалектику можно будет лучше понять, если суметь определить ее через ее противоположность, через антидиалектику, если раз­решено так выразиться. Не правда ли? Только я не знаю, существует ли такая антидиалектика и в чем она состоит.

Отец. Потом, очень скоро, я тебе на это отвечу. Те­перь же я хочу обратить твое внимание на то, что мы уже говорили о двух противоположных философских ве­щах — материальном и идеальном. Подобно тому, как определения озера и острова суть определения через противоположность воды и суши, так и такие основные философские понятия, как материя и мышление, бытие и сознание, природа и дух, физическое и психическое, объект и субъект, определяются одно через другое, ему прямо противоположное. Как говорил Гегель, — через «свое другое», то есть не просто через что-то другое вообще, а через свою противоположность. Вот, напри­мер, как ты скажешь: что такое материя, материальное?

Сын. Это что-то вещественное, телесное, словом, что-то недуховного свойства.

Отец. Ты стоишь на пути к правильному пониманию, но еще не дошел до него. Попробуй применить здесь прием определения «через свою противоположность».

Сын. Я и сам все время сейчас стараюсь это сде­лать — определить материальное через духовное и, на­оборот, — духовное через материальное, но у меня ни­чего не получается.

Отец. А ты вспомни об основном вопросе всякой философии, то есть об отношении мышления (сознания духовного) к материи (к материальному). Вспомнил, в чем состоит первая сторона этого вопроса: что первично, а что вторично?.. Материя — это то, что первично по отношению к духу, к сознанию, к мышлению, а дух — это то, что вторично по отношению к материи, что яв­ляется производным от нее. Так решает вопрос мате­риализм. На этом Ленин построил свое определение фи­лософского понятия материи.

Сын. Как это глубоко и обоснованно, а вместе с тем интересно и просто! Но все ли философы с этим со­гласны?

Отец. Нет, далеко не все. Идеалисты считают пер­вичным дух, мышление. Некоторые философские про­тивники Ленина нападали на такое определение мате­рии. Они ехидно заявили, что здесь имеется будто бы логический, или порочный, круг: сначала на вопрос — что такое материя? — отвечают: это то, что первично по отношению к духу, к мышлению. А потом на вопрос: а что же такое дух, мышление? — отвечают: это то, что вторично по отношению к материи. Все равно как если мы сказали, что рыба — это то, что живет в море, а море — это то, где живут рыбы. В шутку говорят: по­чему селедки соленые? Потому что они плавают в соле­ном море. А почему море соленое? Потому что в нем плавают селедки. Мы можем повторять это сколько угодно раз и ни на миллиметр не продвинемся вперед в смысле определения интересующих нас понятий, то есть в смысле раскрытия их содержания. Это типично логическая ошибка, возникающая в результате образо­вания порочного круга: ты кто? — не он. А он тогда кто? — Не ты. Ну а ты кто? — Не он. И так до беско­нечности. Такую нелепицу противники Ленина приписа­ли материалистическому ответу, гласящему, что мате­рия — это то, что первично по отношению к духу, созна­нию, мышлению.

Сын. Что же ответил им Ленин на это?

Отец. Ленин объяснил, что в обычных случаях, ко­гда речь идет об определении какого-либо понятия, на­пример, «осел», оно подводится под другое, более широ­кое понятие, в данном случае «животное». Тогда гово­рят, что осел есть животное, наделенное такими-то ему свойственными признаками. Но вот мы подошли к двум самым широким, предельно широким и вместе с тем оди­наково широким — в рамках данной науки — понятиям. Как тут быть? Более широких понятий, опять же в рам­ках данной науки, вообще не существует, поэтому под­водить наши понятия под более широкие нельзя. Остает­ся определить их через их взаимное отношение, то есть одно через другое.

Сын. Да, да, я уже понял: это как нельзя определить остров — часть суши — иначе, как через противополож­ное суше водное окружение этой суши, а озеро — часть водного пространства — иначе, как через окружение его сушей.

Отец. Ты прав. Обрати только свое внимание на то, что в рамках географии вода и суша — это предельно широкие противоположные географические понятия, а потому одно здесь определяется через свою противопо­ложность. Вот так же точно дело обстоит и в теории познания: как доказал Ленин, предельно широкие в рам­ках теории познания, гносеологические понятия материи и сознания (духа, мышления) нельзя в этих рамках определить иначе, как только так: указать, ка­кое из них берется за первичное, какое за вторичное. Приняв как последовательный материалист за первич­ное материю, Ленин построил свое гносеологическое определение понятия материи. При этом он точно и стро­го учел обе стороны основного вопроса всякой фило­софии.

Сын. Кажется, я это понял и жду, что теперь ты рас­скажешь мне, что составляет противоположность диа­лектики, — с тем, чтобы через антидиалектику я смог бы глубже понять и то, что такое сама диалектика.

Отец. Охотно это сделаю. Сейчас ты для этого уже достаточно подготовлен. Итак, антиподом диалектики является метафизика. Это слово, назва­ние употребляется в самых различных смыслах (значе­ниях) но мы с тобой будем придерживаться только од­ного и будем употреблять термин «метафизика» как «ан­тидиалектика». Так учил Ленин, следуя в этом отно­шении за Марксом и Энгельсом. И действительно, по всем без исключения пунктам метафизика является диа­метрально противоположной диалектике, ее полным ан­типодом.

Сын. Приведи, пожалуйста, хотя бы один пример этого.

Отец. Охотно, и не один. Вот мы говорили с тобой, что диалектика — это учение о развитии. Метафизика же вообще отрицает развитие: мол, ничто в мире не мо­жет развиваться, совершенствоваться, усложняться, под­ниматься на более высокую ступень. Но бывают и такие метафизики, которые утверждают, что никакого движе­ния в мире нет, в мире все неподвижно, все находится в покое. А диалектика учит, что все движется, в смысле изменяется. Помнишь слова Гераклита: все течет? А ме­тафизика это отрицает.

Сын. Как же так? А люди, а звери, тучи разве не движутся? Птицы и самолеты разве не летают? Ветви и листья разве не колышатся? Сама Земля разве не вертится?

Отец. Конечно, движение как простое перемещение, как движение по вечному кругу вынуждена признать и метафизика. Но она твердит, что в сущности все остает­ся, мол, неизменным, и никаких коренных изменений не происходит.

Сын. Мне это непонятно. Вот тут перед нами лежит крошечное семечко какого-то растения, а рядом лежало такое же, и оно уже проросло, появился стебелек, а на нем первый зеленый листик. Ну а чуть подальше вырос­ло уже маленькое деревцо с двумя-тремя веточками. А там стоят уже деревья побольше, а то и совсем боль­шие. И все это появилось из таких же крохотных се­мечек, как и то, которое мы видим. Как же можно утверждать, что вообще в мире нет развития, нет дви­жения, нет изменения?

Отец. Конечно, трудно, но при желании все же можно. Разумеется, нельзя отрицать, что из семени вы­растает или развивается большое дерево. Но метафизи­ки заявляют, что этот цикл: семя — дерево и снова се­мя вечен и неизменен: так было всегда испокон ве­ков и так будет всегда и впредь. Нового ничего здесь ожидать нельзя, этот цикл будто бы вечен и неизменен. Дальше. Я сказал: вырастает или развивается. Метафи­зик и само развитие, когда он его признает, толкует только как один голый рост. Обрати внимание на самое выражение: растет, вырастает. При этом учитывается только количественная сторона процесса развития, толь­ко рост, только увеличение или, соответственно, умень­шение. Такой взгляд метафизиков именуется механициз­мом. Между тем, в противоположность метафизике, ме­ханицизму диалектика учит, что количественные изме­нения — рост, увеличение — всегда связаны с корен­ными, качественными превращениями, с переходом од­ного в другое. Как видишь, и здесь между ними полная противоположность.

Сын. Ну а в чем еще проявляется этот антидиалек­тический механицизм, эта метафизика?

Отец. В том, как понимается противоречие, которое действует в природе и обществе, в самом материальном мире. Видишь ли, механисты толкуют его как чисто внешнее столкновение противоположно направленных сил, как это наблюдается в механике. Отсюда и их на­именование «механисты». Так их назвали еще и пото­му, что они не признают никаких качественных разли­чий и полностью сводят их к чисто количественным, то есть пытаются исчерпать качественные характеристи­ки вещей природы чисто количественными — их объемом, весом и т. д. Так вот, их взгляды схематически можно представить так: пусть у тебя будут в руках обычные весы с двумя чашками. На одной из них лежит тело, которое ты хочешь взвесить, а на другую ты кла­дешь гири. Чашки колеблются, перетягивает то одна, то другая. Тут как бы сталкиваются внешним образом две противоположные силы, — какая перетянет? Наконец, подбирая и меняя гири, ты привел чашки весов в равно­весие, и они перестали качаться. Такое равновесие ме­ханисты называют равенством противоположно направ­ленных сил, неправильно именуя это их «единством».

Сын. А как на это смотрит диалектика?

Отец. Она категорически возражает против того, что это и есть настоящее единство противоположностей. Нет! Диалектическое противоречие ничем не похоже на рав­новесие противоположных сил. Оно не носит характера столкновения внешних сил, как это ты видишь в случае весов, а носит сугубо внутренний характер. Оно прису­ще самим вещам, лежит в их собственной природе, со­ставляет их скрытую глубинную сторону. Вещи едины, но каждое такое единство, сохраняясь единым, раздваи­вается вместе с тем на противоположные стороны, ча­сти, тенденции своего развития.

Сын. Мне что-то трудно освоиться с этой мыслью. Не мог бы ты помочь мне и привести какой-нибудь кон­кретный случай из природы?

Отец. Разумеется, могу. Ты, конечно, видел обычным магнит и знаешь, что у него всегда имеются два полю­са: положительный и отрицательный или северный и южный. Разрежь магнит пополам — но отделить север­ный полюс от южного не сможешь: в месте разреза на краю той половины, где был северный полюс, образуется новый южный, а на краю другой половины — новый северный полюс. Это потому, что подобная поляризация — образование полярных противоположностей — составляет самую суть магнита, пронизывает его внутренним образом, но никак не сводится к внешнему противопоставлению двух полюсов, стоящих по концам маг­нита.

Сын. Это я теперь понял. А не мог бы ты назвать аналогичный случай из общественной жизни?

Отец. Возьми русского крестьянина-середняка лет 70 назад. Он труженик, сам работает в поле и в до­машнем хозяйстве, наемных рабочих, батраков, как ку­лаки-богатеи, не имеет. Но вместе с тем он собственник, мечтает выбиться в богатеи, в деревенскую буржуазию! И эти обе его черты или сущности не отделены одна от другой, не лежат в различных карманах, как две внеш­не сосуществующие вещи, а органически, внутренне сли­ты в нем воедино, составляя две противоположные сто­роны единого (крестьянина-середняка), то есть возни­кая из его (как единого) раздвоения на противополож­ные части. Например, когда крестьянин-середняк тру­дится на поле, выращивая или собирая хлеб, он труже­ник; и вместе с этим он одновременно задумывается уже тогда о том, как бы побольше собрать хлеба и подоро­же продать его на рынке. Значит, он выступает и как собственник. Обе противоположности — труженик и собственник — неотделимы в нем одна от другой, на них расколота сущность крестьянина-середняка, и вме­сте с тем он все же являет собой нечто внутренне еди­ное, целостное.

Сын. Как это интересно! Я уже начинаю понимать то, как действительно глубоко диалектика отличается от метафизики и механицизма, насколько она противопо­ложна им. И это их различие, наверное, имеет большое значение в жизни?

Отец. Еще бы! Так, первые шаги Советской власти по пути к социализму, которые были сделаны в России по плану, задуманному Лениным, состояли как раз в том, чтобы противоречие, присущее середняку (труже­ник-собственник) разрешить в пользу труженика. Замы­сел Ленина предполагал создание условий для интере­са середняка-единоличника в кооперативном — особенно производственном — объединении, в создании кол-ПР1-ТНВНЫХ хозяйств. Ленинский план победил, и вместе г ним победили лежавшие в его основе принципы диа­лектики Крестьянин-единоличник был переключен на рельсы социализма в результате того, что в нем труженик прочно взял верх над собственником. Итак, удо­влетворил ли тебя мой ответ? Сумел ли я выполнить твою просьбу?

Сын. Да, отец, но разъясни еще одно: наблюдается ли такая диалектика не только во внешнем мире — при­роде и обществе, но и в нашем мышлении?

Отец. Несомненно. Метафизика и здесь выступает как антипод диалектики и противостоит ей как полная ее противоположность. Только здесь ей действовать труднее: ведь ты по самому себе хорошо знаешь, как быстро и свободно текут мысли в твоей голове, какие крутые и резкие повороты они делают, как мало похожи они на что-то неизменное, неподвижное, покоящееся. И все же и здесь метафизике удается то там, то здесь утверждать что-то застывшее, остановленное, непо­движное. Правда, на время, но все же удается.

Сын. В чем же это выражается?

Отец. Я уже говорил тебе, что истина познается на­ми не сразу, а как бы по ступеням, и каждая такая сту­пень представляет новую, более полную, однако все же всегда только относительную истину. Только из суммы бесчисленного множества таких относительных истин может сложиться наконец исчерпывающая, или абсо­лютная, истина. Но случится это только в бесконечности.

Сын. То есть это значит — никогда?

Отец. Ты угадал. А метафизик объявляет каждую достигнутую ступень на бесконечной лестнице познания достижением конечной, то есть абсолютной, истины. Иначе говоря, он ее абсолютизирует и тем самым пре­вращает в неподвижную догму. Понимаешь? Вот такой догматизм и есть типичное проявление метафизики в области мышления.

Сын. А можно ли сказать, что метафизик прерывает ход мышления, его развитие и даже пытается остано­вить на каждой его ступени?

Отец. Да, мой друг, именно в этом и состоит мета­физика, проявляющаяся в процессе познания, в процес­се мышления — она останавливает этот процесс, не дает ему двинуться вперед, объявляя, что мы достигли его конца. Именно в этом и состоит догматизация до­стигнутых нами знаний, возведение их в абсолют.

Сын. Это я, как мне кажется, понял, а вот привести подтверждение этому из истории науки, научного позна­ния никак не могу. Не придешь ли ты снова на помощь?

Отец. Со всем своим удовольствием готов прийти. Помнишь, мы говорили с тобой о познании качества, ка­чественных различий у вещей как первой ступени вся­кого познания? Так вот: не успело человеческое позна­ние достигнуть этой низшей ступени, как оно ухитрилось абсолютизировать ее, а вместе с этим стали абсолюти­зироваться вообще все качественные различия, все ка­чества. Это означает, что между ними стали проводить резкие границы, а сами вещи с их качествами рассмат­ривались теперь как абсолютно неизменные, полностью замкнутые в самих себе. Точно так же абсолютизиро­вались и отдельные свойства вещей: эти свойства пре­вращались в отдельные, самостоятельно существующие «субстанции» или «силы», присутствующие якобы в те­лах природы. Так, если тело было горючим, говорили, что оно содержит субстанцию горючести («серу», или «сульфур»), если же оно плавало в воде, значит, оно обладает «плавательной силой». Такой взгляд был пре­вращен в догму и получил потом название метафизики абсолютных качеств.

Сын. Но ведь впоследствии эта догма была отверг­нута?

Отец. Да, и это произошло тогда, когда выяснилось, что свойства тел не суть какие-то самостоятельные, аб­солютные начала, отдельные от самих тел и их качеств, а суть отношения различных тел и их качеств. Свойству зависят от внешних условий и меняются с их измене­нием. Например, натуральный каучук пластичен и упруг лишь при определенной температуре. При ее сильном по­нижении он становится хрупким и ломается, как стекло. Следовательно, его свойство растягиваться и сокращать­ся сугубо относительно, а вовсе не абсолютно. Железо на воздухе не горит, а в кислороде горит как лучина. Тела обнаруживают свою окраску только при свете, то есть при взаимодействии с видимой частью солнечного (белого) света, а в темноте они бесцветны, и т. д.

Сын. Что же? Метафизика и эту ступень познания поспешила абсолютизировать, превратить в догму?

Отец. Правильно, ты снова угадал. Как только выяс­нилось, что свойства — это отношения качеств, вещей, так метафизика абсолютизировала сами эти отношения. На смену метафизике качеств пришла метафизика отно­шений. Обрати при этом внимание на то, что старая ме­тафизика (качеств) была сметена благодаря раскрытию того, что свойства — суть отношения, и этот именно шаг познания вперед, свергший старую метафизику, тут же породил новую метафизику (отношений). Она вы­росла на плечах процесса свержения ее предшествен­ницы.

Сын. Дальше это тоже повторялось?

Отец. И не один раз, пока в умах людей господство­вала метафизика. Вот мы с тобой говорили о количе­стве, о количественных различиях. А как они стали учи­тываться? Сначала вещи соотносились, сопоставлялись между собой по многим свойствам, а потом научились их сравнивать по какому-нибудь одному, общему у множества различных вещей, например, по весу или по объему. При этом учитывается только одно это свой­ство, а от всех других свойств полностью отвлекаются, скажем, килограмм любого тела — хлеба, бумаги, же­леза, яблок и т. д. — есть килограмм. Предметы, совсем различные в качественном отношении, а вес у них одинаков. Или возьмем литр какой-нибудь жидкости- воды молока, вина, бензина – жидкости различные, а объем у них одинаков. Так вот стала метафизика на этот раз абсолютизировать количественную сторону вещей сво­дить к ней их качество, и это привело к механицизму, о котором мы с тобой уже говорили. И это повторялось потом много, много раз.

Сын. А может быть, в этом повинно само наше по­знание? Может быть, оно вообще не может двигаться иначе как с такими постоянными остановками и переры­вами?

Отец. Нет, ведь дело тут не просто в остановке, как в поезде, который останавливается на станциях, чтобы высадить пассажиров, а в том, что каждый раз мета­физика делает попытку круто изменить направление дальнейшего движения. Познание человека, как сказал Ленин, движется по ряду примыкающих один к друго­му кругов, по спирали. Пройденный накануне отрезок его пути с последующей остановкой можно дальше про­должить двояко: либо в виде движения по той же кри­вой (спирали), либо по прямой линии (касательной), которая уходит круто в сторону, совершая уже не кри­волинейное, а прямолинейное движение. Это похоже на то, как ты днем привязал на веревку камень и стал вер­теть веревку с камнем над своей головой. Камень ото­рвался и полетел по прямой линии в сторону. Именно так поступает метафизика с процессом познания. Поэто­му ее никак нельзя считать нормальным или естествен­ным способом мышления. Нет, это болезненный, иска­женный способ познания, мышления, и его надо на­учиться сознательно преодолевать. Диалектика, и толь­ко она одна, может помочь этому.

Сын. Теперь, быть может, ты расскажешь мне о том, как в истории науки рождались и низвергались догмы.

Отец. Рассказать об этом — значит рассказать всю историю науки. Приведу тебе только несколько приме­ров. Ты, наверное, слышал, что вся человеческая цивилизация началась с того момента, когда люди научились искусственно добывать огонь посредством трения. Это было очень давно. Но уже тогда и потом много раз перед ними вставал вопрос: Что такое огонь? Когда горит дерево или деревянная постройка, происходит явное разрушение: из горящего тела вырывается пламя и дым, а остается уголь и зола. Следовательно, заключили люди, горение есть распад тел. Такой взгляд стал догмой, переходившей от поколения к поколению. Наи­высшего торжества эта догма достигла в конце XVII ве­ка и в течение почти всего XVIII века, когда господство­вала теория флогистона. Согласно этой теории все го­рючие тела содержат в себе особую материю огня — мифический флогистон, который во время горения выры­вается наружу в виде пламени. Французский химик Антуан Лавуазье впервые опроверг эту догму и доказал, что никакого такого флогистона не существует и что го­рение тел вовсе не есть распад, а как раз наоборот — их соединение, точнее — соединение содержащихся в них углеродистых веществ с кислородом. Кислород вы­ступил как реальный антипод мифического флогистона. В итоге горение выступило не как разложение тел на составные части, но как образование более сложных ве­ществ путем соединения горючих тел с кислородом. Сын. И на этой почве возникла новая догма? Отец. Да, и очень просто. Само название нового эле­мента «кислород» говорило, что родит кислоту. Абсо­лютизируя эту его .способность, метафизики пришли к заключению, что все кислоты, в том числе и соляная, должны содержать обязательно кислород. Это стало но­вой догмой, которая образовалась на плечах крушения предшествующей догмы — веры во флогистон. Кисло­род, разрушив предыдущую догму, тут же сам «породил» новую. Образовалась своеобразная цепочка, где одна догма прямо цеплялась с последующей. Но все дело в том, что не все кислоты обязательно содержат кислород, в соляной кислоте, например, его нет. Это доказал Дэви, разрушив догму о том, что все кислоты должны быть кислородсодержащими.

Сын. Хотелось бы мне услышать о том, как метафи­зика объявляла достигнутое знание исчерпывающим.

Отец. Ты, конечно, слышал об атомах. Начиная с древности и до конца XIX века атомы считались кирпи­чами мироздания, «последними» частицами материи, на которых якобы кончается и которыми будто бы исчер­пывается все наше знание материи и всей природы. Ато­мы неделимы, неразрушимы, они вечны и абсолютно про­сты. Это была метафизика, и это была догма. Все это было разрушено в результате открытия лучей Рентгена, радиоактивности, электрона и других великих физических открытий, сделанных на рубеже XIX и XX веков. Но тут же возникли две новые догмы на плечах крушения дог­мы о вечности и неделимости атомов. Первая догма со­стояла в том, что все, что раньше метафизика приписы­вала атомам, стали приписывать электронам. Метафизи­ческая идея о том, что существуют какие-то абсолютно простые, «последние», далее неделимые частицы мате­рии, которыми будто бы исчерпывается вся материя, со­хранилась полностью, только теперь такими частица­ми стали считать уже не атомы, а электроны. Противо­положную идею, вытекающую из диалектики, выдвинул Ленин. Он сказал, что новейшая революция в естество­знании на рубеже XIX и XX веков носила не частный характер. Она не просто передвинула старый метафизи­ческий взгляд с одних частиц на другие (с атомов на электроны), сохранив его в его основе, а разрушила его в корне, в принципе. Она доказала, что вообще ни­каких «последних», абсолютно простых и неразрушимых частиц не существует, как бы они ни казались элемен­тарными, и что электрон так же неисчерпаем, как и атом. Ленинский взгляд одержал полную победу. Диа­лектика одолела метафизику.

Сын. И в общественной науке бывают свои догмы.

Отец. Разумеется, и немало. На них держится вся домарксистская наука об обществе. Но и в марксизме были и есть свои догматики, которые пытались и пы­таются абсолютизировать когда-то верные положения, утратившие свою силу и свою истинность в новой исторической обстановке. Так, слушай. Одно из главных положений диалектики гласит: все зависит от места, вре­мени и условий (обстоятельств). Другими словами, как говорил Ленин, отвлеченной, абстрактной истины нет, истина всегда конкретна. С этого мы с тобой и на­чали утром наши беседы о диалектике.

Сын. Но сейчас последнее твое выражение я что-то плохо понял.

Отец. Попробую пояснить тебе. Напомню наш разго­вор о полезности и о вреде солнца. Добавлю, что ответ на этот вопрос будет неоднозначен и с медицинской точки зрения. При одних болезнях действие солнечных лучей противопоказано, при других, напротив, рекомен­довано. Вот и выходит, что нельзя дать правильный однозначный ответ на вопрос: полезно ли солнце? Но, значит, сам вопрос поставлен неправильно. Прежде чем отвечать на него, надо потребовать его уточнения: Ко­гда? Где? При каких обстоятельствах? В каких дозах? для кого? Это и значит, что вопрос надо ставить кон­кретно, диалектически. То же самое можно сказать и по любому другому поводу, например: полезен или вре­ден дождь.

Сын. Понятно… А какая вторая догма возникла после крушения догмы о неизменных и вечных ато­мах?

Отец. Первоначально была открыта только есте­ственная самопроизвольная радиоактивность. Ее нельзя было ни вызвать, ни остановить, ни хотя бы в малей­шей степени ускорить или замедлить и вообще как-либо на неё повлиять. Метафизика абсолютизировала эту особенность радиоактивных веществ и возвела ее в догму, утверждая, что это – вечное и неизменное свойство не­которых атомов. Поэтому, дескать, можно по-прежнему приписывать атомам вечность, а их свойствам – неизменность. Этой новой догме был нанесен сокрушитель­ный удар в 1919 году, когда английский физик Эрнест Резерфорд впервые осуществил искусственное преврашение элементов, то есть их атомов, а затем еще более сильный удар нанесли ей супруги Жолио-Кюри, открыв искусственную радиоактивность атомов легких эле­ментов.

Сын. Скажи, а к политике это требование тоже отно­сится?

Отец. Безусловно, и в огромной степени. Именно вы­полнение такого требования помогает в высшей степени преодолевать догматизм и метафизику в понимании исторических событий, их оценке, выяснении их перспек­тив. Возьми XIX век. В то время социализм мог побе­дить только при условии утверждения его сразу в не­скольких развитых странах, так как капитализм был еще достаточно сплочен и мог подавить пролетарскую социалистическую революцию, если бы она произошла в одной какой-нибудь отдельной стране. Но это верное для XIX века положение стало неверным в условиях XX века и было превращено оппортунистами в догму, то есть абсолютизировано. А в XX веке в связи с вступ­лением капитализма в стадию империализма историче­ская обстановка круто изменилась. Опираясь целиком на диалектику, Ленин предсказал, что в новых условиях возможна победа социализма в одной, отдельно взятой стране. Победа Октябрьской революции в России яви­лась замечательным подтверждением ленинского пред­видения и блестящей иллюстрацией познавательной и предсказательной мощи диалектики в ее противопостав­лении метафизике. Антагонистические противоречия между развитыми капиталистическими странами нака­лились настолько, и неравномерность развития капита­лизма достигла такой остроты, что империализм не в си­лах был создать общин фронт против социализма, одер­жавшего победу только в одной стране.

Сын. Отец приведи, пожалуйста, еще какой-нибудь случай из истории революций, когда происходит крушение догм.

Отец. Хорошо. На основании опыта первых буржуазных революций в истории человечества, у многих революционеров и политиков сложилось твердое убеждение в том, что после буржуазной революции, свергающей феодальный строй, обязательно должна наступить до­статочно длительная полоса господства капитализма. Только после этого может произойти пролетарская рево­люция, открывающая дорогу к социализму. Такое убеж­дение стало догмой. Но в XX веке, в условиях империа­лизма, когда буржуазия из некогда революционного класса общества стала явно реакционной силой, нацело утратившей былую революционность, она не могла, да и не стремилась выполнить задачи буржуазной револю­ции в смысле свержения феодализма, например, помещичье-монархического строя в России. Поэтому в но­вых исторических условиях выполнение такой задачи ло­жилось на плечи широких народных масс под руковод­ством рабочего класса. Тем самым буржуазная револю­ция становилась буржуазно-демократической, и совер­шиться она должна была под гегемонией пролетариата. Становясь во главе ее, пролетариат в союзе с крестьян­ством стремился к ее победе вовсе не для того, чтобы передать завоеванную им власть реакционной буржуа­зии, а для того, чтобы перевести революцию, начатую им как буржуазно-демократическую, на рельсы социа­листической революции. Так возникла ленинская теория перерастания одной революции (буржуазно-демократи­ческой) непосредственно в другую (социалистическую) в эпоху империализма. Это означало, что исключалась полоса господства капитализма между феодализмом и социализмом. Значит, и тут рушилась догма, о которой я только что говорил.

Сын. Вот ты говорил сейчас, что две революции — буржуазная и социалистическая — сближаются между собой, так что первая перерастает при определенных условиях в другую. Скажи, а может так случиться, что капитализм вообще не наступит?

Отец. Действительно, это может случиться, но только при некоторых исторических условиях. Допустим, что в некоторых странах победил прочно социализм. При этих новых, дотоле небывалых в истории условиях и при ре­шающей поддержке социалистических стран ранее от­сталые страны могут сразу от феодализма (и вообще от докапиталистического строя) перейти к.социализму, совершенно минуя капиталистический путь развития, как бы полностью обойдя этот путь. В 1920 году Ленин пред­сказал такую возможность для Монголии, а последую­щее развитие Монгольской Народной Республики — при активной поддержке СССР — доказало, что Ленин был прав.

Сын. Вот смотри, я на бумаге нарисовал схему всех трех случаев, о которых ты только что рассказал, — о зависимости развития общества от конкретных истори­ческих условий. Первая строка — путь его развития при доимпериалистическом капитализме: феодализм — бур­жуазная революция — длительное господство капита­лизма — социалистическая революция. Вторая строка — путь развития общества в новых условиях (при импе­риализме): феодализм — буржуазно-демократическая революция, перерастающая непосредственно в социали­стическую, — социалистический строй. Третья строка — путь развития общества при социализме в передовых странах: феодализм — от него стрелкой как бы обой­ден капитализм и показан переход прямо к социализму. Верно ли я изобразил то, что ты рассказывал?

Отец. В основном верно. Ты уже начинаешь понемно­гу понимать, что такое диалектика… Но уже поздно. По­ра спать. Завтра нам предстоит большой и трудный переход. Спокойной тебе ночи.

 

«Читать дальше»

 

Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

 

Опубликовано в Философия