Блог Unposed

Пятый день.

ИДЕЯ РАЗВИТИЯ И ЕЕ ВНЕДРЕНИЕ В НАУКУ

 

Беседа 13 (утренняя).

ВЕРА В НЕИЗМЕННОСТЬ И ЕЕ КРУШЕНИЕ

 

Отец. Просыпайся, мой юный спутник. Наш привал кончается, и скоро нам придется двинуться в путь. А пока мы можем с тобой побеседовать и о том, что та­кое привал. Ведь это — остановка, покой, а покой — это только как бы составная часть движения. Поэтому по­кой всегда надо рассматривать по отношению к чему-либо: в самолете ты сидишь в покое, значит, относитель­но самолета ты не движешься, а вместе с ним движешь­ся относительно Земли.

Сын. А мы все, живущие на Земле, движемся вместе с Землей относительно Солнца?

Отец. Да, и установление этого факта положило на­чало первой научной революции: рушилась вера в то, что видимость (то есть то, что нам кажется) и есть сама действительность. Оказалось же правильным то, что как раз обратно видимости. И вот после того, как люди на­шли, что не Солнце движется вокруг Земли, а Земля — вокруг Солнца, они решили, что они достигли полного знания, что дальше идти уже некуда.   По их мнению, испокон веков, с самого начала мира, Земля стала вра­щаться вокруг Солнца, и будет так вращаться до скон­чания веков. Это означало признание,   что солнечная система со всеми ее телами неизменна, и то, как иног­да говорят консервативно думающие люди, «ничто не ново под Луной».

Сын. Но откуда же тогда все взялось? Весь окру­жающий нас мир и мы сами? Свалились, что ли, с неба в готовом виде?

Отец. Да, примерно так представляет дело метафи­зик, отрицающий развитие в природе, признающий веч­ность и неизменность всех тел и явлений природы. Ког­да Ньютон ввел понятие всемирного тяготения между всеми телами во вселенной, то это было громадным ша­гом вперед в познании   многих мировых процессов. Далее он разложил движение планет вокруг Солнца на два составляющих движения, построив свой параллело­грамм сил: одна сила действует по прямой, соединяющей центры двух небесных тел (по нормали), другая действу­ет по касательной к кривой, которую описывает плане­та, двигаясь вокруг Солнца (по тангенциальному на­правлению, словно она получила сильный толчок сбоку). Представь себе камень, привязанный к веревке. Другой ее конец ты держишь в руках. Если камню сообщить сильный боковой толчок, он будет кружиться на верев­ке вокруг твоей руки. Ньютон и считал, что сила, дей­ствующая между небесными телами по нормали, дана как сила всемирного тяготения. Чтобы представить те­перь солнечную систему функционирующей, надо допу­стить, что кто-то сообщил всем планетам боковые толч­ки в тангенциальном направлении. Кто же мог это сде­лать? Ньютон был верующим ученым, и он ответил: бог сообщил планетам первоначальный толчок, и они задви­гались. Так был, дескать, сотворен мир, который с тех пор остается неизменным и таким останется до конца света. Это была метафизика, и она логически вела  к признанию бога-творца, так как после этого иным пу­тем ответить на вопрос, откуда взялся существующий вокруг нас мир, было уже невозможно.

Сын. Но ведь, кроме солнечной системы с ее тела­ми, существует земная кора и ее поверхность, а на ней живые существа — растения, животные и мы, люди. Неужели метафизика признавала и все это тоже совершенно неизменным?

Отец. Движение и изменение признавались, но как совершающиеся в одном и том же вечно повторяющемся круге. Конечно, растение возникает из семечка, живот­ное и человек — из зародышей, потом они растут, зре­ют и умирают. Но все, мол, качественно различные виды растений и животных сохраняются неизменными. Та­кими они, дескать, были однажды созданы богом, таки­ми же они и останутся до скончания веков. Так учила метафизика. Как видим, и здесь она логически вела к признанию бога-творца (к учению о боге, к теологии).

Сын. А химические вещества? А силы природы? А земная кора с ее горными хребтами и океанами? Они тоже считались вечными и неизменными?

Отец. Да, и это тоже все. Движение признавалось, но лишь с постоянным возвратом к тому, что уже бес­численное множество раз появлялось вновь и вновь исчезало. Химические элементы с их атомами считались вечными, неразрушимыми… В основе такой картины ми­ра лежало представление о качестве как о чем-то неиз­менном и изолированном от других качеств. Именно не­изменность качеств, их взаимная обособленность, воз­ведение между ними абсолютно непереходимых граней, перегородок — вот что было характерно для метафи­зики того периода. Именно подобная метафизика ка­честв и не давала возможности по-научному ответить, откуда же взялись все эти качественно различные тела, от атома и ничтожнейшей песчинки   до громаднейших небесных тел и систем тел, от клеточки до человека. Абсолютизация качественных различий, превращение качеств в нечто вечное и абсолютно неизменное и поро­дило слепую веру в полную и абсолютную неизменность природы. Это была твердая и непоколебимая вера, ко­торая сложилась в первой половине XVIII века и про­существовала почти до второй трети XIX века.

Сын. И она была потом разрушена?

Отец. Да, была разрушена на протяжении более чем ста лет. Первый серьезный удар по этой вере в неиз­менность всего существующего нанес немецкий фило­соф Иммануил Кант в 1755 году. Он выдвинул новую космогоническую гипотезу, согласно которой наша сол­нечная система не была создана однажды путем боже­ственного творения, а возникла   исторически из более простого состояния материи — из раскаленного туман­ного шара (первоначальной туманности). Этот шар вра­щался, и его материя стала уплотняться. В центре об­разовалось Солнце, на периферии — планеты. Преслову­тый «первый божественный толчок», который якобы был некогда сообщен планетам и привел их в движение, был устранен. Было признано, что солнечная система, Солн­це и все планеты имеют свою историю, а значит, и на­ша Земля тоже. Так начался второй цикл научных ре­волюций, и начался он опять-таки в области астроно­мии: за 200 лет перед тем гелиоцентрическое  учение Коперника нанесло первый удар по вере в видимость. Теперь космогоническая гипотеза Канта нанесла пер­вый удар по вере в неизменность природы. В дальней­шем, как мы с тобой увидим, оба типа революций сли­вались нередко вместе, сопровождая одна другую. Так было в физике. Так было и в биологии. Но теперь на первый план в этой новой революции выдвинулось раз­рушение веры в абсолютно неизменные и абсолютно раз­общенные вещи и явления природы. Если в XVIII веке диалектика с ее идеей всеобщего изменения и развития только еще начинала вступать в науку о природе, то уже в первой половине XIX века она получила сюда широ­кий доступ. В самом начале XIX века благодаря откры­тиям Дальтона была создана химическая атомистика, ко­торая доказала приложимость законов неорганических веществ к органическим веществам. В результате этого была разрушена многовековая преграда,  разрывавшая Природу на мертвое (минеральное) царство и на два живых (растительное и животное) царства. Теперь все вещества можно было рассматривать как возникшие из одних и тех же химических элементов по одним и тем же химическим законам. В 1828 году немецкий химик Фридрих Велер впервые получил искусственным путем органическое соединение (мочевину) из неорганическо­го. Органическая химия быстро двинулась вперед. К 1809 году Ламарк провозгласил идеи эволюции в жи­вой природе и нанес удар по учению о вечности и неиз­менности органических видов. Но он выразил эту идею еще очень несовершенно и упрощенно, склоняясь к ме­ханицизму, то есть к тому, что в эволюции совершают­ся лишь постепенные, количественные изменения, не приводящие будто бы к коренным качественным изме­нениям. Кроме того, в учении Лам арка, как мы с тобой уже говорили, была сильна еще вера в видимость, ко­торую сумел разрушить только Дарвин. Тем не менее, уже Ламарк начал подрывать веру метафизиков в не­изменность живой природы, в сотворение якобы вечных видов животных и растений богом. Но против Ламарка выступил в 1812 году другой  французский  ученый — Жорж Кювье, который стоял на позиции учения об абсо­лютных качествах и отрицал эволюционный  взгляд на природу. Он учил, что на поверхности Земли периодиче­ски совершались катастрофы, подобные библейской ле­генде о всемирном потопе. Во время таких катастроф якобы погибало все живое и богу приходилось каждый раз заново творить, но уже какие-то другие растения и животных. Отрицая эволюцию, Кювье изображал скачки в природе как внезапные, ничем не подготовленные  и необъяснимые взрывы, которые считал «революциями». В действительности же, как выразился Энгельс, его тео­рия была революционной только на словах и реакцион­ной на деле, так как вся она была пропитана метафизи­кой и теологией. Метафизика к тому времени уже при­шла в непримиримое противоречие с прогрессом науки, тогда как теология была   всегда   враждебна   науке. Но особенно большое значение имело создание клеточ­ной теории в биологии   немецкими v учеными  Якобом Шлейденом и Теодором Шваниом в конце 30-х годов XIX века. Эта теория показала единство обоих царств живой природы — растительного и животного, общность строения растений и животных, а значит, и общность их происхождения. Оказалось, что все сколь угодно сложные живые существа развиваются каждое из одной единственной клетки. Так, уже к началу 40-х годов про­шлого века второй цикл научных революций, вводивших в естествознание идею изменчивости и развития, развер­нулся полным ходом. Теперь очередь настала за фи­зикой.

Сын. Я уже догадываюсь, что в физике должна была рухнуть вера в неизменные, вечные силы природы, ко­торые изображались в виде каких-то невесомых фантастических материй. Ведь это же была чистейшая мета­физика?

Отец. Ты угадал, мой друг. Но именно в физике сли­лись две революции вместе: одна, при которой рушилась вера в неизменность, другая, когда рушилась вера в видимость. Невесомые флюиды, подобные теплороду, понимались как вечные и неизменные, овеществленные силы природы. Ученые думали, что в каждом теле есть некоторое ограниченное количество теплорода. Когда тело трут или ударяют по нему, оно разогревается. Это объяснили тем, что из него выдавливается скрытый в нем теплород. То же происходит будто бы и при силь­ном потирании рук, когда хотят согреться: из рук яко­бы выдавливается теплород. Такое умозаключение яви­лось следствием веры в видимость. Мы видим, как тело ударяли и оно разогрелось, а в кузнице железо можно этим путем накалить докрасна. Значит, мы делаем вы­вод, что видимое нами и есть сама действительность, что будто бы в телах содержится теплород и мы его прости выжимаем из них, как выжимаем воду из мокрой одеж­ды. Ведь гораздо легче и проще было принять теплород за такого рода «жидкость», нежели отыскать истинную причину того, откуда берется теплота, когда трут руки или бьют молотом по наковальне. Другими словами, здесь невидимую причину было отыскать куда труднее, чем принять видимое за действительность. Следствие принято за мнимую причину явлений, так как оно прямо бросается в глаза. Но вот еще в начале XIX века Бенджамин Румфорд наблюдал процесс сверления пушек и обнаружил, что тепло выделяется в неограниченном количестве: чем сильнее и дольше пушку сверлят, тем больше тепла выделяется. Откуда же это тепло бралось? Оно не могло содержаться заранее в теле в готовом виде, то есть в виде теплорода, так как его выделялось неограниченно много, но если бы теплород действитель­но существовал, то он мог бы быть в любом теле только в ограниченном количестве, подобно тому как в наш котелок входит только определенный объем воды, заполняя его до краев. В таком случае, откуда могло взяться

тепло? Очевидно, из механического движения (благода­ря ударам или трению), которое должно было пере­лить, превратиться в тепло. Уже Бойль в XVII веке досматривал тепло как движение частиц (корпускул), Ломоносов в XVIII веке уже прямо утверждал, что при даре молота о наковальню видимое движение большо­го тела переходит в невидимое на глаз движение мельчайших частиц, из которых тело состоит. Значит, никакого теплорода не существует. Сын. Почему же так долго просуществовало это ложное учение о теплороде?

Отец. Было много для этого причин. Главная в том, что тогда еще не назрела коренная ломка метафизического взгляда на природу, и путь для диалектики с ее идеей развития еще не был проложен. Вспомни, что лишь в начале второй половины XVIII века была проби­та пока еще только первая брешь в старом, окамене­лом взгляде на мир, что сделал Кант своей космогони­ческой гипотезой. Поэтому учение о теплороде еще удер­живалось, поскольку оно вполне гармонировало с этим старым, метафизическим мировоззрением.  Более того, оно и возникло-то как раз в то время, когда создава­лась гипотеза Канта. Тогда Блэк заметил, что при плавлении льда поступающее извне тепло не вызывает повышения температуры, а поглощается тающим льдом. Напротив, при замерзании жидкой воды это же тепло выделяется обратно в том же количестве. Блэк назвал это тепло скрытой теплотой плавления и объяснил это тем, что в данном случае теплород приходит в какое-то очень тесное соединение с частицами воды, подобное хи­мическому соединению. Конечно, немалую роль играло то обстоятельство, что в физике в отличие от химии не так легко и другими путями изживалась метафизика абсолютных качеств. Все это привело к тому, что учение о теплороде просуществовало так долго — до нача­ла 40-х годов, когда оно, наконец, рухнуло, сменившие механической теорией теплоты. Эта теория признавала, что механическое движение может переходить в тепло, как это происходит при трении (так люди и научились получать огонь), и обратно, тепло может переходить в механическое движение, что видно в паровой машине. Но только этот обратный переход тепла в механическое движение происходит в ограниченных масштабах, и это ограничение впервые изучил французский инженер-уче­ный Сади Карно в конце 20-х годов XIX века. В итоге две до тех пор разорванные между собой силы (формы движения) оказались взаимосвязанными и способными переходить друг в друга. Это была предпосылка к тому, чтобы все другие силы природы рассматривать не как разорванные между собой, а как переходящие друг в друга.

Сын. И электричество? И свет? И химизм тоже?

Отец. Да, все эти физические и химические силы ока­зались лишь различными видами одного и того же, по существу, движения.

Сын. А почему одного и того же? Как это было най­дено?

Отец. Уже в основе механической теории теплоты лежало признание, что определенное количество работы, которое совершает механическое движение (427 кг/м, равное работе при поднятии груза в 427 кг на высоту одного метра), равно по своему действию одной боль­шой калории тепла (то есть теплу, которое нагревает один килограмм воды на один градус   Цельсия   при

определенных условиях). Обратно, одна большая кало­рия, если тепло превращается в механическое движение, может произвести работу, равную 427 кг/м. Значит, заключили физики, движение сохраняется при его превра­щении из видимого (механического) в невидимое (тепловое, в данном случае—в движение молекул нагре­ваемого тела). Потом оказалось, что такие же соотношения существуют и для других сил природы или, луч­ше сказать, для других видов движения: электрическо­го, лучистого, химического.

Сын. Значит, тут выступила мера движения?

Отец. Совершенно верно. Речь шла о том, что все качественно различные виды движения имели каждый свою особую, только ему присущую количественную определенность. Вот в химии, как ты помнишь, атом углерода с атомным весом 12 соединяется с атомом кис­лорода, имеющим атомный вес 16. Значения 12 и 16 эквивалентны друг другу, так как в таких именно весо­вых отношениях углерод соединяется с кислородом. Ве­личины 12 и 16 суть в данном случае качественные ко­личества. В физике несколько по-иному, но такое же, в сущности, отношение качественных количеств, или экви­валентов: 427 кг/м механического движения превраща­ются в одну большую калорию тепла, то есть эквива­лентны одной большой калории   тепла. То же и для других видов движения. Отсюда следовал вывод, что дви­жение все время сохраняется, переходя из одного свое­го вида в другой, из одной формы в другую. Так был открыт в 1842—1845 годах немецким ученым Робертом Манером великий физический закон природы — закон сохранения и превращения энергии.

Сын. Ты сказал: энергии. Это то же самое, что и дви­жение?

Отец. Сначала говорили о сохранении и превращении сил природы. Но понятие «силы» здесь явно было неподходящим, устарелым. Поэтому ученые стали пользоваться другим понятием — «энергия», которое означало, что при всех своих качественных превращения движение количественно сохраняется, не творится и не уничтожается, а остается количественно постоянным. Значит, в понятии энергии были слиты, соединены обе определенности вещей и явлений: количественная (сохраняемость движения)   и качественная   (способность его превращения по своей форме). Но, как ты знаешь, единство качества и количества есть мера. Поэтому энергия есть мера движения, причем мера его неорганических форм — от механической до химической.

Сын. Почему же ты сказал сейчас: от и до?

Отец. Потому  только, что механическое движение считалось тогда самым простым, а химическое — самым сложным из неорганических его форм, сложнее физических его форм (теплового, лучистого и других). Поэтому здесь получалось как бы восхождение от простого к сложному, от низшего к высшему. Это означает, что скрытие закона сохранения и превращения энергии открывало двери в физике для проникновения сюда идеала развития: в природе развивается само движение, восхо­дя от своих простейших, низших форм ко все более и более сложным и высшим, сохраняясь при этом все вре­мя, не создаваясь из ничего и не исчезая, не превраща­ясь в ничто.

Сын. И значит, здесь же происходят свои скачки, свои переходы количества в качество?

Отец. А то как же. Ведь только достигая определен­ной степени напряжения (интенсивности), физическое движение (одно качество) переходит в химическое (дру­гое качество). Вот ты только что зажигал, потухший бы­ло костер. А как ты это сделал? Ты взял спичку и потер ее головку о шероховатую боковую поверхность спичеч­ной коробки. Но ты сделал это слабо, и головка только слегка нагрелась. Определенное количество механической формы движения перешло в другое качество (теп­ло). Но ты хочешь зажечь спичку и стал тереть ее силь­нее. Теплота, полученная из механического движения (из трения), повысила температуру головки спички до нужного предела, и головка вспыхнула, зажглась. Это значит, что на этой ступени количественных изменений количество (физической формы движения) перешло в более высокое качество (химическую форму движения), так как горение ведь и есть химический процесс. Ты уви­дел свет, огонь, а это значит, что наряду с химическим движением здесь возникла и лучистая форма движения. Вот видишь, какая глубокая диалектика скрыта в про­стом зажигании спички, если на это взглянуть фило­софски.

Сын. Но ведь здесь получается та самая узловая ли­ния отношения меры, о которой ты мне говорил!

Отец. Вот видишь, ты уже сам доходишь до смысла того, о чем мы беседуем, и раньше, чем я успеваю это тебе разъяснить. Действительно, тут мера одного вида движения (механического) прямо примыкает к мере дру­гого вида того же движения (физического, например, теплового), а та — к мере еще иного вида движения (химического), так что превращение видов или форм движения в природе совершается в порядке качествен­ных переходов в рамках общей узловой линии отноше­ний этих мер между собой. А это и есть процесс разви­тия, совершающийся в неорганической природе.

Сын. А как же с живой природой?

Отец. Об этом мы и поговорим. Сейчас же отмечу, это открытие закона сохранения и превращения энергии нанесло сокрушительный удар по вере в неизменность и в корне подорвало метафизический взгляд на неживую природу. Это была громадная революция в физике. Сильный удар по тому же метафизическому взгляду на природу, на этот раз на живую природу, нанес Дарвин в 1859 году своей книгой «Происхождение видов». Имен­но Дарвин подорвал, сломал и окончательно разрушил в самой его основе старый метафизический взгляд на органические виды, веру в их вечность и неизмен­ность.

Сын. Да, ты об этом уже говорил, когда упоминал Дарвина и Ламарка. Но я помню, ты сказал, что Ла­марк был плоский эволюционист, и что он признавал только количественную постепенность, а ему противосто­ял катастрофист Кювье, который признавал только одни резкие качественные изменения, одни катастрофы в при­роде. К кому же из них примкнул Дарвин?

Отец. Ни к тому, ни к другому. Дарвин на деле был диалектиком, и он отверг и плоскую эволюцию Ламар­ка, и в особенности катастрофы Кювье. Дарвин сумел отразить в их единстве такие противоположности, как скачки и постепенность, как коренные, качественные из­менения и медленная количественная постепенность. В результате этого скачок (изменение качества) в раз­витии живой природы выступил в учении Дарвина как закономерный результат предшествующего развития, ленный постепенными количественными измене­ниями (чего не было у Кювье), а эти последние получи­ли определенную направленность в сторону подготовки их перехода в качественное изменение (чего не было у Ламарка). Поэтому дарвинизм ни в коем случае не есть соединение плоского эволюционизма Ламарка   с катастрофизмом Кювье. Это было бы не преодоление метафизики, а ее усиление, тогда как в дарвинизме она действительно преодолевается.

Сын. Почему ты сказал, что Дарвин был на де­ле диалектиком? Разве он сам не был ее сторонни­ком?

Отец. Нет, Дарвин не считал себя ее сторонником. Более того, ему казалось, что ему удалось доказать, что в природе вообще не бывает скачков, а все развивается строго постепенно, эволюционно. Он даже привел ста­рый афоризм, который задолго до него высказал немец­кий философ Лейбниц: «Природа не делает скачков». Но на самом деле Дарвин доказал, что в природе нет только таких скачков, какие придумал Кювье, а именно в виде взрывов и катастроф. Живая природа развивает­ся, как правило, очень медленно и постепенно, но скачки особой формы в ней происходят постоянно. Какая же это форма? Это постепенный переход от старого каче­ства к новому. Ранее существовавший вид живых су­ществ — это старое качество. Возникший из него новый их вид — это новое качество. Переход от старого к но­вому происходит здесь подобно медленному и постепен­ному испарению жидкой воды: постепенно убывают или ослабляются элементы старого качества, и столь же постепенно накапливаются или усиливаются элементы нового качества, а, суммируясь, эти элементы нового ка­чества приводят к скачку, к переходу количества в ка­чество.

Сын. Но разве Дарвин не видел этого?

Отец. Конечно, видел, но самое слово «скачок» у не­го звучало, очевидно, как совпадающее с катастрофой, по Кювье. И вот, открыв форму скачков в живой приро­де протекающих не резко, а постепенно и медленно, он решил, что здесь нет вообще скачков. Между тем самое название его главного труда указывает прямо на то, что речь идет о возникновении новых видов, то есть новых качеств в живой природе, а это и есть скачок в фило­софском (а не житейском!) смысле этого слова. Совет­ский ученый-селекционер Иван    Мичурин    уточнил приведенный Дарвином афоризм, добавив: «Природа не делает резких скачков». Этим была более правильно выражена мысль самого Дарвина, заключенная в его афо­ризме.

Сын. Каким образом Дарвин представлял себе про­исхождение видов?

Отец. Ты, конечно, знаешь, что у видов в живой при­роде бывают разновидности. Разновидности существуют внутри вида, а поэтому различия между ними носят ме­нее глубокий характер, нежели различия между видами.

Если различия между видами являются качественными,

поскольку сами виды суть различные качества, то различия между разновидностями внутри одного и того же вида выступают как количественные. Но разновидности могут появляться вновь. Ты с детства знаешь, как час­то непохожи собаки между собой. А ведь все они при­надлежат к одному виду. То же самое у голубей и кур. И вот Дарвин установил, что если у разновидностей внутри одного вида признаки разойдутся настолько, что выйдут за рамки данного вида, то из такой разновидно­сти образуется новый вид. Произойдет это все тем же путем перехода все усиливавшихся и нараставших количественных различий (между разновидностями) в ка­чественные видовые. Вот почему Дарвин говорил, что разновидность — это возникающий новый вид, а вид есть развившаяся до степени видового различия разно­видность. Значит, сначала происходят количественные изменения в рамках существующего качества (вида), а на известной ступени эти изменения влекут за собой об­разование нового качества (вида), а это всегда совер­шается путем скачка независимо от того, каким способом или путем он протекает. Таковы некоторые черты эво­люционного учения Дарвина, известного под кратким именем «дарвинизм». Я не могу ничего тебе рассказать о таких важных сторонах этого учения, как естественный отбор, борьба за существование, соотношение изменчи­вости и наследственности. Это увело бы нас с тобой в сторону от главного вопроса: как рушилась вера в неиз­менность и как проникала великая, всеобщая идея раз­вития в биологию, свершая здесь очередную научную революцию?

Сын. Скажи, а были ли враги у эволюционного уче­ния Дарвина?

Отец. Были, да еще какие. Ведь Дарвин еще силь­нее, чем это сделали до него Коперник, Галилей и Джор­дано Бруно, нанес удар по церковному учению, соглас­но которому бог создал человека по своему образу и подобию. Дарвин же доказал, что человек вышел из животного мира, что он произошел от своих обезьяно­подобных предков, как и современные человекообразные обезьяны. Церковники и мракобесы всех мастей напали сразу же на дарвинское учение, ругали его всячески, пы­тались «опровергать» и запрещать, но оно, как и всякая истина, находило дорогу к сознанию   человечества и утверждалось в науке. Я еще помню, как даже в конце 20-х годов нашего века в США были организованы су­дебные процессы с целью преследования учителей, кото­рые в школах преподают дарвинизм. Эти процессы по­лучили название «обезьяньи процессы». Как они походи­ли на те преследования передовых ученых, какие в свое время организовывала инквизиция! Как видишь, стоит только научному открытию затронуть корыстные интере­сы угнетателей, как сейчас же это открытие слуги угне­тателей начинают «опровергать», а защитников новых идей — преследовать с помощью судебных органов. За­помни, мой друг, твердо запомни и никогда не забывай, что у тех, кто угнетает других людей, другие страны и народы, на первом плане стоит не истина, а их корыст­ные классовые интересы. И если новая истина приходит в столкновение с их интересами, то угнетатели ни на ми­нуту не задумаются, не поколеблются ничуть, чтобы та­кую неугодную им истину отбросить, «опровергнуть», объявить ее несуществующей.

Сын. Значит, в результате трех великих и других от­крытий в естествознании XIX века окончательно и по­всюду рухнула вера в неизменность и утвердилась идея развития?

Отец. Да, если говорить о живой природе и более сложных телах и явлениях неживой природы. Одна­ко метафизика с ее верой в неизменность и вечность каких-то тел природы сохранилась еще в одной обла­сти науки, а именно в той, которая изучала самые про­стые виды материи (атомы и химические элементы) и самые общие формы существования самой материи (пространство и время). Но об этом мы побеседуем после. Скажи только, когда и сюда проникнет диалектика, а метафизика, наконец, исчезнет полностью?

Отец. Видишь ли, дело с метафизикой обстоит гораз­до сложнее, чем может тебе показаться с первого взгля­да. Можно сказать, что метафизика — это своеобразная болезнь человеческого мышления, причем очень прилип­чивая. Кажется, от принятого лекарства она прошла, но оказывается потом, что прошла в одном месте, чтобы вспыхнуть с новой силой в другом и в иной форме. Ле­карством тут служит объективная диалектика, которую волей-неволей вынужден открывать даже такой ученый, который сам привык мыслить метафизически. Открыв диалектический характер явлений в одной области при­роды, он пытается каким-то причудливым образом удер­жать свой метафизический взгляд на всю природу в це­лом, на явления в иной ее области, куда диалектика еще не проникла, то есть туда, где наука еще не успела от­крыть их диалектического характера. Более того, одно дело — своими работами найти и открыть объективную диалектику, присущую самой природе, а совсем другое дело — понять и осознать ее как диалектику. В естествознании нередко возникали и возникают до сих пор в странах Запада такие положения, что ученые делают диалектические открытия, а думать продолжают мета­физически. Это одно из глубочайших противоречий, в которое они попадают и выйти из которого можно лишь при условии, что ученые овладеют диалектикой созна­тельно, чему всячески препятствует реакционное миро­воззрение, господствующее в странах современного им­периализма. Поэтому диалектике приходится там про­биваться только, силой, с большим трудом, против воли и сознания самих ученых, иначе говоря, стихийно, только в силу диалектического характера делаемых ими открытий… Ну а сейчас нам пора снова в путь.

 

«Читать дальше»

 

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

 

Опубликовано в Философия