Блог Unposed

Шестой день.

НАУКА И ФИЛОСОФИЯ

 

Беседа 16 (утренняя).

ВЕРА В ИСЧЕРПАЕМОСТЬ И ЕЕ КРУШЕНИЕ

 

Сын. Кажется, нам пора уже сделать привал.

Отец. Да. После того, как мы с тобой прошли боль­шой путь, мы можем отдохнуть, посидеть у костра и про­должить нашу незаконченную беседу.

Сын. Но разве мы ее прошлый раз не закончили?

Отец. Нет, ведь мы тогда остановились на том, что идея развития, а вместе с нею и диалектика проникли во все области природы, во все ее уголки, изгоняя оттуда метафизику с ее учением об абсолютной неизменности природы, кроме одной области, — о ней-то мы сейчас и побеседуем.

Сын. Я помню, отец, ты сказал, что это была область простейших из числа известных в то время видов и частиц материи (химических элементов и их атомов) и общих форм существования материи — пространства и времени. Так как наука была еще недостаточно развита тогда, то в эту область трудно было проникнуть диалек­тике. Я правильно передал твою мысль?

Отец. Совершенно правильно. Наука в XIX веке смог­ла проникнуть в глубь вещества и дошла до атомов, но дальше атомов пойти она еще не имела сил и средств. Поэтому она временно остановилась на пороге мира ато­мов. Но так как атомы не были еще разделены, разрушены и разложены, то большинство ученых считало их вообще вечными и неразрушимыми.

Сын. Но разве не было никаких указаний на их сложность и делимость, на то, что атомы и химические элементы, как и все в мире, текут и изменяются и что они способны развиваться?

Отец. Видишь ли, мой мальчик, еще со времен древней философии в головах многих ученых сохранилась идея о том, что мир, в конце концов, образован из каких-то первичных абсолютно простых форм. Из их сочетаний, в конечном счете, как тогда полагали, возникают все тела природы, и на них, как на самые последние части­цы мироздания, распадаются все тела природы. Таковы атомы Левкиппа и Демокрита, Эпикура и Лукреция. Но эти первоэлементы мира можно представить себе и в виде какой-то первоматерии. Такой первоматерией для древнегреческого философа Фалеса была вода, и эту идею подхватил 2 тысячи лет спустя Бойль. Но другие древние мыслители принимали несколько таких перво­начал: Эмпедокл — четыре (вода, воздух, огонь и зем­ля). Анаксагор — большое множество (гомеомерий). Но если все мироздание заканчивается на своих перво­элементах и с них же оно начинается, то это значит, что ими оно и исчерпывается. А соответственно этому и все наши знания о мире завершаются знанием этих перво­элементов и исчерпываются им. Поскольку же сами первоэлементы представляют собой согласно таким воз­зрениям конец проникновения в глубь материи и всех ее тел, то они должны быть очень просты, элементарны и должны иметь небольшое число свойств. Так сложилась вера в исчерпаемость материи и ее элементов, и наших знаний о материи и ее элементах.

Сын. Но ведь это метафизика? В сущности, это та же вера в неизменность?

Отец. Да, но ее особый вариант. Признается, что все изменяется в мире, текучи все его виды и явления, кро­ме только тех якобы самых последних и наиболее простейших частиц и элементов материи, из которых буд­то бы построен весь мир. Вера в исчерпаемость – есть ве­ра в конечность мира, в конечность материи. Согласно такой вере мы, двигаясь в глубь материи, рано или поздно достигнем конца, дальше которого идти будет некуда. Достигнув этого конца, человек сможет якобы ска­зать: «Точка! Наука познала все и исчерпала все вокруг себя!»

Сын. И такой взгляд существовал не только в древ­ности?

Отец. Нет, он оказался очень живучим. В XIX веке идея исчерпаемости прочно утвердилась в науке о при­роде, причем за первоначала   принимались   несколько десятков химических элементов. И хотя прямых дока­зательств их превращаемости и их разрушимости еще не было в руках ученых, однако косвенные доказатель­ства уже имелись. Они заключались  в периодической системе   химических   элементов,   которую   создал   в 1869 году великий русский химик Дмитрий Менделеев на основе открытого им тогда же периодического закона химических элементов. Эта система производила впе­чатление, что химические элементы способны перехо­дить, превращаться друг в друга, переходя с одного ме­ста по периодической системе на соседнее. Самый лег­кий элемент, стоящий на первом месте системы, казался самым простым. Недаром еще в начале XIX века англий­ский ученый Уильям Праут выдвинул гипотезу, что все химические элементы образованы из водорода как протила (первоматерии). Теперь система Менделеева снова наводила химиков   на эту же мысль.   В таком случае периодическая система элементов как бы выразила в застывшем виде процесс развития химических элемен­тов от самого простого, стоящего в ее начале, до самого тяжелого и сложного (урана), которым эта система то­гда завершалась. Вот почему английский физик и химик Уильям Крукс назвал эту систему «неорганическим дар­винизмом»: если Дарвин открыл процесс развития ви­дов живых существ и их происхождения, то Менделеев своей периодической системой и своим периодическим законом указал на то, что виды химического вещества (химические элементы) также должны быть способны к развитию и имеют свое происхождение — более тяже­лые и сложные из более легких и простых.

Сын. Какие же факты говорили тогда в пользу взгля­дов Крукса?

Отец. До 1895 года таких фактов еще не было из­вестно, а потому своеобразное толкование Круксом сис­темы Менделеева было только гипотезой. Сам Менделе­ев сначала задолго до Крукса склонялся к таким же взглядам, но так как никаких доказательств он найти не мог, то он отказался от допущения превращаемости хи­мических элементов и встал на позиции их вечности и неизменности. И на этих позициях он оставался до са­мой своей смерти (1907 г.), хотя к этому времени были уже в руках ученых строго проверенные факты, говоря­щие о сложности и делимости атома, и о разрушаемости и превращаемости химических элементов.

Сын. О каких фактах ты сейчас упомянул?

Отец. Вот о каких. Я уже сказал, что в XIX веке атом считался последней, далее неразрушимой частицей материи, которой исчерпывается все наше знание мате­рии. Химические же элементы считались последними гранями, до которых доходит проникновение в глубь материи. В конце XIX века были сделаны великие физи­ческие открытия, которые в корне разрушили эти остат­ки старых метафизических представлений. Первыми из них были четыре открытия: глубоко проникающие Х-лучи, их открыл немецкий физик Вильгельм Рентген в 1895 году; радиоактивность, которую открыл фран­цузский ученый Анри Беккерель в 1896 году; электрон, то есть мельчайшую частицу отрицательного электриче­ства, ее открыл английский физик Джозеф Томсон в 1897 году. Спустя год супруги Пьер и Мария Кюри (он — французский физик, она — польский химик) открыли новый химический элемент радий, который об­ладал свойством радиоактивности в чрезвычайно силь­ной степени.

Сын. Почему же именно эти физические открытия привели к крушению старых представлений об атомах и элементах?

Отец. Как позднее выяснилось, атом имеет сложную структуру, которую сначала ученые приняли за подоб­ную миниатюрной солнечной системе: в самом центре атома находится положительно   заряженное атомное ядро, в котором сосредоточена почти вся масса и почти вся энергия атома. Но размер (его диаметр) ядра при­мерно в 100 тысяч раз меньше, чем размер (диаметр) всего атома. А снаружи ядра расположена атомная обо­лочка, состоящая из заряженных отрицательно очень легких электронов, которые с огромной скоростью вра­щаются вокруг ядра, не сталкиваясь друг с другом и не падая на ядро.  Два из названных  физических откры­тий — лучи Рентгена и электрон   — позволили уче­ным проникнуть   в глубь   атомной  оболочки, осталь­ные два   —   радиоактивность   и   радий  —  в глубь атомного   ядра,   которое   как   раз   и   претерпевает коренное    качественное    превращение    в    процессе радиоактивного распада. Это впервые доказали два английских физика — Эрнест Резерфорд и Фредерик Содди в 1902 году. Как видишь, благодаря названным открытиям физика за короткий срок буквально ворва­лась в обе главные сферы атома — его оболочку и его ядро — и доказала, что атом вовсе не является послед­ней абсолютно простой, вечной, неделимой частицей ма­терии, но что он сложен, делим и разрушим и что радиоактивность есть превращение одних химических элементов в другие. Так рухнула вера в исчерпаемость каких-то последних частиц материи, и так начался еще один (третий по счету) тур научных революций, который Ленин назвал «новейшей революцией в естествознании».

Сын. Значит, идея развития вошла, наконец, и в эту область естествознания, где так долго и крепко держа­лась метафизика?

Отец. Вошла, и очень решительно. Вот когда я вчера говорил о дарвинизме, я привел мысль Дарвина о том, что разновидность есть зарождающийся вид, а вид—раз-вившаяся   разновидность.   В учении   о веществе вид атомов — это химический элемент,   а его признак — величина положительного заряда атомного ядра. Она одинакова у всех атомов одного и того же элемента и численно она равна порядковому номеру этого элемента в периодической системе Менделеева. Это значит, если перенумеровать подряд все места в этой системе, начи­ная с места водорода, имеющего номер один, то, зная место, которое занимает тот или иной элемент в систе­ме, мы знаем заряд ядра всех его атомов. Когда проис­ходит радиоактивный распад,   меняется   заряд ядра и происходит как бы сдвиг элемента на два места влево (к началу системы), либо на одно место вправо (к ее концу). Таким образом, Крукс был прав, видя в системе Менделеева отражение развития и происхождения хими­ческих элементов: ведь они могут, словно двигаться (перемещаться, сдвигаться) вдоль по этой системе. При этом оказалось, что на одно и то же место в сис­теме могут попадать атомы одного и того же элемента, обладающие разными массами. Это разновидности атомов, которые Содди назвал изотопами (одинаково-местными), так как они попадали на одно и то же место в системе Менделеева. Сын. Раз и здесь у атомов есть свои виды и разно­видности, то можно ли о них сказать то же, что сказал Дарвин про вид и разновидность в живой природе?

Отец. До известной степени можно. Возьмем какой-нибудь легкий элемент, например кислород. Его атом­ный вес 16 атомных единиц. Но это наиболее распро­страненный его изотоп (разновидность атомов). Мы можем представить себе, что вес атома увеличится до 17, а затем до 18. Мы получим тогда атом тяжелого изотопа кислорода. Но если мы увеличим массу атома еще на единицу (до 19), то ядро станет неустойчивым (неста­бильным) и произойдет радиоактивный распад: оно испустит один электрон (и еще одну легкую нейтральную частицу) в результате чего ядро увеличит на еди­ницу свой  заряд и сместится   на одно место  вправо:

из кислорода образуется другой элемент — фтор. Что же получается? Менялся признак разновидности (изо­топа) — вес атома — каждый раз на единицу. И на определенной ступени изменение этого признака (его возрастание) привело к изменению видового призна­ка — величины заряда атомного ядра. Выходит, что и здесь разновидность атомов есть неразвившийся новый вид атомов, а вид атомов — развившаяся их разно­видность.

Сын. Значит, выражение Крукса, что менделеевская система элементов означает «неорганический дарви­низм», правильно передает суть дела?

Отец. Несомненно, и все это, так или иначе, вытекало из первых физических открытий, с которых началась новейшая революция в естествознании: из открытия рентгеновских лучей, радиоактивности, электрона и ра­дия. Они содержали в зародыше почти весь последу­ющий прогресс в области учения о строении атома.

Сын. А как были встречены эти первые физические открытия философами?

Отец. По-разному. Идеалисты, которые раньше вы­ступали против разных революций и вообще против про­гресса науки, на этот раз круто изменили свою позицию и обеими руками схватили и даже уцепились за новые открытия физики. Но они эти открытия перетолковыва­ли по-своему и совершенно неверно. Так  как раньше атомы считались последними частицами материи, то сама материя нередко понималась как совокупность атомов. И вдруг атом оказался разрушимым, невечным. Отсюда идеалисты сделали нужный им вывод: материя разрушается, исчезает,   оказывается невечной. Далее, атом оказался состоящим из электронов — частиц элек­тричества, а электричество считалось движением (энер­гией), а потому объявлялось чем-то якобы нематериаль­ным. Отсюда опять-таки следовал – выгодный для идеалистов вывод: атом якобы «дематериализуется», а вместе с ним «дематериализуется» и сама материя; она заменяется электричеством, сводится к электричеству. Все это были уловки идеалистов, и эти их уловки Ленин разоблачил и опроверг. Материя — это то, что нас окружает, и что мы чувствуем, ощущаем. Материя, го­ворил Ленин, — это объективная реальность, суще­ствующая вне нас и независимо от нас, данная нам в наших ощущениях. Значит, электрон и электричество столь же материальны, как и атом, и неверно говорить о какой-то «дематериализации» атома только потому, что он оказался сложным, делимым и разрушимым.

Сын. Я, конечно, понимаю, что материалисты отнес­лись к новым открытиям по-другому.

Отец. Да, но не все из них правильно оценили новые открытия, а некоторые даже отвергли нацело новую фи­зику и этим помогли идеалистам изобразить себя, идеа­листов, как якобы философов новейшего естествозна­ния — в противоположность материалистам, которые якобы стоят на позициях устаревшего уже естествозна­ния XIX века и даже XVII и XVIII веков. Новейшую революцию в естествознании отвергли ученые-материа­листы старой школы и среди них, увы, даже Менделеев. Для них атомы по-прежнему оставались вечными и неизменными, последними частицами материи. Как ты понимаешь, в этом вопросе эти материалисты оказали! на метафизических позициях.

Сын. А были ли такие ученые-материалисты, которые новые открытия, сделанные в физике, принимали, но делали из них метафизические выводы?

Отец. Были. Со временем их число росло, пока их взгляды не рухнули под влиянием дальнейших откры­тий в физике. Они рассуждали так: несомненно, что атом оказался сложным и разрушимым, а химические элементы — способными превращаться друг в друга. Все это так. Но что отсюда следует? Только то, гово­рили эти ученые, что до сих пор в течение более 2 тысяч лет последними, вечными, исчерпаемыми частицами материи считались не те частицы, какие таковыми, дескать, являются на самом деле. Считались атомы, а надо было таковыми считать электроны, то есть состав­ные части атома, более мелкие и простые, чем атом. Позднее сюда присоединялись физические частицы, род­ственные электрону и столь же простые, как и он. Им дали общее название элементарных частиц.

Сын. В чем же эти ученые видели исчерпаемость электрона и других элементарных частиц?

Отец. В том, во-первых, что им приписывался харак­тер материальных точек, не имеющих  своего  объема, а потому и лишенных всякой внутренней структуры, то есть абсолютно простых. Во-вторых, что эти точки на­делялись некоторым   ограниченным   числом   свойств: поначалу только двумя основными — массой и электри­ческим зарядом   (или   их отсутствием), к которым в 1926 году был добавлен еще спин (особое свойство, ко­торое сначала связывалось с вращательным движением электронов, а оно может быть двух родов — либо по часовой стрелке, либо в противоположном направлении). При этом считалось, что, зная значение этих свойств, мы знаем об электроне все (так же как и о других из­вестных в то время элементарных частицах) и можем на этом основании строить из них атомы и все остальные, сколь угодно сложные тела природы. Наконец, в-третьих, электроны считались вечными, неуничтожимыми и непревращаемыми во что-то другое, подобно тому, как раньше считались химические элементы. Ко­роче говоря, идея исчерпаемости   полностью переноси­лась с атомов на электроны, так что вера в нее сохра­нялась незыблемой, несмотря на новейшую революцию в естествознании.

Сын. Я теперь хочу спросить тебя, как же отнеслись тогда к этой революции диалектические материалисты? Как оценил ее Ленин?

Отец. Русский марксист Георгий Плеханов и его ученики не поняли ее и не увидели ее связи с попыткам идеалистов использовать новые физические открытия с целью очередного «опровержения» материализма. То же обнаружилось и у немногих тогда диалектических материалистов в других странах. Ленин же увидел то новое, что произошло в философии и естествознании после смерти Энгельса (1895 г.). Он тщательно изучил все эти новые явления в идейной борьбе и в самой на­уке и написал труд «Материализм и эмпириокритицизм» (1908 г.). В нем он разобрал существо происходивших тогда в физике и философии событий и раскритиковал как идеалистов, так и метафизиков старой и новой школ. В этом труде представлен ленинский этап разви­тия диалектического материализма, или, что то же самое, материалистической диалектики.

Сын. Каково же было отношение Ленина к вере в исчерпаемость последних частиц материи?

Отец. Ленин категорически отвергал такую веру, счи­тая ее типичным проявлением метафизики с ее призна­нием последних субстанций, вечных сущностей, неиз­менных элементов и т. д. и т. п. Ленин говорит, что диалектический материализм всегда настаивал на разрушимости атомов, так как он не признавал в мире ни­чего неизменного, застывшего, исчерпаемого. Поэтому все новые открытия физики явились только подтверж­дением диалектического материализма. Подменяя понятие материи как философской категории понятием ато­ма, сводя материю к атомам, идеалисты допускали вопиющую логическую ошибку. Делали они с той целью, чтобы из этой ошибки извлекать нужные для себя фило­софские выводы насчет мнимого «исчезновения мате­рии», ее выдуманной ими «дематериализации». На самом же деле и атом, и электрон, по Ленину, это только отдельные вехи на пути науки в глубь материи. Этот путь бесконечен, так как материя бесконечна вглубь. По­этому и каждая ее частица, сколь бы простой она на казалась, на самом деле неисчерпаема, как это ещё раньше говорил немецкий философ, диалектический ма­териалист Иосиф Дицген. И Ленин много раз подчерки­вает эту мысль. Суть новейшей революции в естество­знании он видел в том, что рушится метафизическая вера в возможность исчерпать материю. Это было одно из главных, если не самое главное, положений, к которо­му пришел Ленин, когда он разбирал существо этой революции. Метафизики новой школы утверждали, что все станет на свои места и будет в порядке, если послед­ними, неизменными и т. д. объявить электроны, припи­сав им ту исчерпаемость, которую раньше видели у ато­мов. Тогда новейшая революция в естествознании свелась бы только к смене декораций на сцене с сохра­нением, по существу, прежней веры в исчерпаемость. Ленин же сказал: нет! Вовсе не в том дело, чтобы на место старых атомов поставить вновь открытые электро­ны. А дело в том, что рушится сама вера в исчерпаемость каких-либо вообще частиц материи или ее форм. В мире нет ничего такого, что могло бы быть исчерпаемо до кон­ца,  вот о чем в действительности говорит новейшая революция в естествознании и вот чего не видят или не хотят видеть идеалисты и метафизики новой школы. Когда они заявляют, что будто бы стоит на место не­изменных атомов поставить неизменные электроны и все сразу, мол, уладится, то это тщетная попытка спасти старую веру в исчерпаемость, пользуясь тем, что элек­троны еще слабо изучены и им пока можно безнаказан­но приписывать свойства последних, вечных, неизменных частиц материи. Но, предупреждал и подчеркивал со всей силой Ленин, электрон так же неисчерпаем, как и атом, природа бесконечна. И эти ленинские слова про­звучали как замечательное научное предвидение.

Сын. И оно потом оправдалось?

Отец. Оправдалось, да еще с каким блеском! Англий­ский физик Франк Пауэлл, специалист в области физи­ки элементарных частиц, говорил, что в этой краткой, но удивительно вещей ленинской фразе о неисчерпаемости электрона фактически была заключена целая программа для всей атомной физики на многие десяти­летия вперед. И самым удивительным было то, что эту программу выдвинул не физик-специалист, а ученый и общественный деятель — революционер, далекий от фи­зики, но вооруженный методом научной философии материалистической диалектикой. Как тут не вспомнить то, что даже поэты с пониманием восприняли ленинские идеи неисчерпаемости материи вглубь. Известный рус­ский поэт Валерий Брюсов писал:

Еще, быть может, каждый атом —

Вселенная, где сто планет;

Там всё, что здесь, в объеме сжатом.

Но также то, чего здесь нет.

Не надо только понимать поэтические, художественные образы буквально… Материалистическая диалектика дала возможность Ленину выдвинуть и обосновать вред-видение о неисчерпаемости электрона.

Сын. Какими же физическими открытиями было дока­зано, что электрон действительно неисчерпаем?

Отец. Я не могу подробно тебе об этом рассказать, так как для этого не хватило бы всего обратного пути от Большого города до того места, откуда мы вышли. И это потому, что пришлось бы рассказывать о множе­стве замечательных научных открытий, которые были сделаны в физике за последние шесть с лишним десят­ков лет. Я только укажу на некоторые из них и попро­бую их как-то сгруппировать. Первая их группа касалась свойств  электрона и других физических частиц. Сначала их было известно очень мало, потом число их стало расти, и свойства становились все замысловатее, все сложнее, свидетельствуя о сложности и неисчерпаемости самого электрона. Вторую группу составили открытия, которые показывали способность электрона к глубоким превращениям. Но раз он способен превращаться в другие частицы, исчезая при этом как электрон, или же появляться вновь, рождаясь из других частиц, то это в еще большей   степени   говорит о его сложности и неисчерпаемости. Наконец сравнительно недавно с помощью более совершенных и мощных средств физического воздействия на элементарные ча­стицы атома стала раскрываться их внутренняя структу­ра. Здесь пока сделаны лишь первые шаги, но уже обна­ружено, что эти частицы не являются ни в коем случае простыми материальными точками, не имеющими объ­ема, а потому лишенными и собственного внутреннего строения. Напротив, они оказываются чрезвычайно сложными образованиями материи с какой-то весьма своеобразной структурой, а это означает, что они дей­ствительно неисчерпаемы. Так по всем линиям и направ­лениям подтвердилось ленинское предвидение о неисчер­паемости электрона. Это значит, что вера в исчерпае­мость микрочастиц материи полностью рухнула в совре­менной науке, хотя не исключена, конечно, возможность ее рецидивов при новых крутых поворотах в развитии науки.

Сын. И так всегда рушится в научной революции какая-то вера в то, чего нет на самом деле?

Отец. Да, иначе не было бы никакой революции, так как революция,  я тебе это напомню,  означает именно крупную, коренную ломку старого в самом его основном и главном. И раз рушится старое, ставшее уже привычным, обыденным, то идущее ему на смену новое кажется нередко чем-то странным, необычным, диковинным. При­рода, говорил Гераклит, любит скрываться. Но сегодня нам уже не кажется странным, что Земля движется во­круг Солнца или что горение не есть распад тел. А ведь нашим предшественникам все это должно было казаться странным, диковинным и просто чудесным: они видели, как по небу ходит Солнце, а надо было принять, что движется не Солнце, а Земля. Они видели, что огонь разрушает деревянные постройки, а надо было считать, что происходит соединение, а не распад тел. Они видели, как выделяется тепло из тела, а надо верить, что этого тепла в теле нет, а оно получается из механического движения. И т.д. Точно так же было и в годы новейшей революции, которая разрушала старые представления, веками закрепившиеся в науке, и на место них утверж­дала что-то новое, непривычное, диковинное.

Сын. И таким непривычным, диковинным оказалось признание неисчерпаемости всех частиц материи и бес­конечности материи вглубь?

Отец. Да, потому что человеческий ум привыкает к тому, что все с чего-то начинается и чем-то кончается, то есть все окружающие нас тела конечны. А самые, дескать, простые из них исчерпаемы до конца. Понять бесконечность с таких позиций очень трудно и, по­жалуй, даже невозможно. Между тем бесконечное и ко­нечное — это такие же две противоположности, как об­щее и отдельное: одна без другой не существует, и они имеют смысл только в своем единстве, в своей нераз­дельности.

Сын. Признать отдельное, как ты говоришь, конеч­ное тело я могу. А вот есть ли повод в пользу призна­ния бесконечного тела?

Отец. Такого бесконечного тела не существует, Вся­кое тело всегда конечно. Бесконечна связь тел, беско­нечна линия их развития, бесконечно наше их познание. Вот ты видишь камень. Это отдельное тело. А закон, по которому этот камень падает на Землю, касается не только его одного, а вообще всех тел на Земле. Сколь­ко раз могут упасть эти тела на Землю? Столько раз, сколько раз их подбросят вверх. Значит, неограничен­ное число раз. А сколько бы раз они ни падали на Землю, все их падения будут охвачены законом тяготения. Он выражает собой то бесконеч­ное, которое заключено в таких конечных вещах, как наша Земля и находящиеся на ней отдельные тела. Признание неисчерпаемости частиц материи есть признание бесконечности их свойств и отношений с другими материальными частицами и телами, их превращений, их внутреннего строения, уводящего нас все дальше и даль­ше в глубь материи. Вот почему Ленин связывал неис­черпаемость электрона с бесконечностью природы.

Сын. Отец, а для какой другой, придуманной людьми веры пришла сегодня очередь рушиться вслед за верой в неисчерпаемость?

Отец. Об этом мы поговорим как-нибудь в другой раз.

 

 «Читать дальше»

 

 Беседа: 1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18

 

Опубликовано в Философия