Блог Unposed

 

Беседа 6 (вечерняя).

 ВЕРА В ВИДИМОСТЬ И ЕЕ КРУШЕНИЕ

 

Отец. Часть нашего пути пройдена, и можно здесь, на перевале, переночевать. Издали эта гора казалась го­раздо меньше, чем когда нам пришлось на нее подни­маться. Так часто случается: видится одно, а на деле оказывается совсем другое и даже прямо наоборот.

Сын. Другое — это верно, но как может быть прямо обратное, скажем, не верх, а низ, я не понимаю.

Отец. Может, и даже чаще, чем ты можешь себе представить. Ведь ты до сих пор говоришь: солнце восхо­дит, солнце садится, хотя хорошо знаешь, что это только нам так кажется, знаешь, что не Солнце ходит по небу вокруг Земли, а Земля вращается вокруг Солнца и во­круг своей собственной оси. Вокруг же Земли вращает­ся только ее спутник — Луна. А знаешь ли ты, что когда ты только что родился, ты видел все вокруг в перевер­нутом виде, вверх ногами, вниз головой? Так уж физи­чески устроен наш глаз. Только потом уже человек на­учается переворачивать изображение в своем глазу так, чтобы голова была вверху, а ноги внизу. Так и в истории науки, в истории человеческого знания сначала многое видится как бы в перевернутом виде, и лишь потом проясняется, как вес это есть в действительности на самом деле.

Сын. А чем это объясняется в науке? Ведь не тем что так устроен наш глаз?

Отец. Я думаю, что причина тут в том, что человек привык безоговорочно доверять тому, что говорят непо­средственно ему его органы чувств — зрения слуха осязания и другие. Вот эта палочка прямая. А я опущу ее в стакан с водой и — смотри! — она кажется сломан­ной. Но ведь мы знаем, что это только так нам кажется. Стоит только палочку вынуть из воды, и она окажется целой. Мы можем, и, не вынимая ее из стакана, на ощупь проверить, сломана она или нет.

Сын. Значит, наши чувства, и зрение в том числе, нас обманывают и им нельзя доверять?

Отец. Это означает только, что надо брать не отдель­ное показание одного какого-либо органа в один какой-то момент времени, а все их показания и сверять их с действительностью. Как узнать, например, что это: кусок сахара или белый камешек? Надо попробовать на язык, на вкус. Но все наши знания, как мы уже говорили рань­ше, рождаются, в конце концов, только из того, что да­ют нам наши чувства, наши ощущения. Вот ты видел, что палочка казалась сломанной. Это показание нашего глаза дает возможность открыть важное свойство про­зрачной жидкости, а также кристаллов — способность их преломлять свет. Если бы мы не доверяли нашим чув­ствам, то не смогли бы открыть такого свойства у неко­торых тел. Весь вопрос лишь в том, что к нашим орга­нам чувств добавляется наша способность размышлять и делать правильные выводы из того, что нам сообщают наши чувства. Ты, конечно, знаешь, какое зоркое зре­ние у орла, который видит свою пищу, например малень­кого зверька, с огромного расстояния. А кто больше видит: ты или орел?

Сын. Я думаю, что орел, но чувствую, что ты хочешь сказать другое, а именно: что я больше вижу, нежели орел.

Отец. Да я это и скажу: ты видишь больше, потому что орлу надо заметить, прежде всего, зверька, который мог бы служить ему пищей, или своего врага, а на дру­гое он не обращает внимания, другое он не замечает, а ты замечаешь. И это потому, что у тебя к твоему зрению добавляется очень важная способность, которой нет у орла, способность мыслить. Эта способность у человека развивалась очень долго и медленно, как говорится, она исторического происхождения. И в этом деле большую роль сыграла наука.

Сын. Значит, то, что мне видится с первого взгляда, не носит объективного характера и является результа­том чисто субъективного ощущения? Что оно не суще­ствует вообще на самом деле, а только мне кажется? Так ли я тебя понял и правильно ли это?

Отец. Нет, это было бы громадным заблуждением, и ты неверно истолковал то, что я говорил тебе. Види­мость, кажимость вовсе не порождены тобой, твоими ощущениями, они суть результат воздействия самих ве­щей на твои органы чувств и они свидетельствуют о на­личии определенных объективных свойств у тех вещей, которые ты видишь, щупаешь, слышишь. Вот дорога, ко­торую мы прошли: ведь она кажется тебе вблизи широ­кой, а чем дальше от тебя, тем все более узкой, словно ее края сближаются друг с другом. Не следует только наивно полагать, что сама дорога, чем дальше от тебя, тем становится уже. Это была бы ошибочная вера в не­посредственную видимость. Поэтому такое кажущееся нам явление и названо «оптическим обманом». В дей­ствительности же тут ничего нарочито обманного нет. Дорога наша на всем ее протяжении, как мы и видели, пока по ней шли, оставалась все время примерно одина­ково широкой, но в силу объективного закона проекции нам кажется издали, что она сужается в перспективе.

Сын. От чего же тогда возникает ошибка вроде той, когда мы принимаем опущенную в воду палочку за ломанную, тогда как она на самом деле оставалась целой?

Отец. Оттого, что люди сначала привыкли верить в видимость, в то, что им только кажется, и принимать это за действительность. Многие ложные теории возникли на такой именно основе.

Сын. Значит, видимость не содержит в себе ничего правильного и ее надо просто отбрасывать полностью?

Отец. Ты меня, по-видимому, неверно понял. Я гово­рю, что не надо слепо верить в то, что нам только кажет­ся, а искать за этим кажущимся то, что есть на самом деле. Например, ты видишь на реке пену — бурное тече­ние — или в реку вливается вода, содержащая пе­нистые вещества. Значит, надо искать то, что порождает пену и что находит в этой пене свое выражение. Пена бросается в глаза сразу, а то, что за ней скрывается, на­до искать, и это задача науки. Значит, и видимость не будет обманчива, как обманчив мираж в пустыне, если все время вдумываться в то, что говорят нам чувства, и проверять их показания. Такая способность вдумываться и проверять сама собой не дается, ее надо в себе развить.

Сын. Ты говоришь сейчас обо мне, как об отдельном человеке или о всех людях?

Отец. И о том, и о другом. Ведь и у всех людей, да и в самой науке, представления о мире первоначально воз­никали на основе слепой веры в видимость. Возьмем астрономию. Видимость говорила, что Солнце движется по небу вокруг Земли. Это люди видели каждодневно и верили, что то что и как они видели, и есть на самом де­ле. Птолемей разработал целое учение, согласно которому в центре мира находится Земля, а Солнце, Луна и звезды обращаются вокруг нее. Поэтому такое учение называют «геоцентрическим» («геос» значит «Земля»). Сложнее оказалось с планетами. Они совершали какие-то запутанные движения,  и некоторые из  них шли то вперед, то назад. Ведь на самом деле, как ты знаешь, планеты обращаются вокруг Солнца, а потому с Земли их движения должны казаться очень сложными, извили­стыми. Учение Птолемея просуществовало почти тысячу лет, и только в середине XVI века было опровергнуто великим польским ученым Николаем Коперником, кото­рый создал прямо противоположное учение. По его уче­нию в центре нашей солнечной системы находится Солн­це, а планеты, в том числе и Земля, обращаются вокруг него. Поэтому такое учение было названо гелиоцентри­ческим («гелиос» значит «солнце»).

Сын. Каким же образом Копернику удалось доказать свою правоту и ложность учения Птолемея?

Отец. Он дополнил то, что дают нам наши органы чувств, нашей способностью мыслить. Он говорил: когда вы стоите на палубе корабля и корабль отходит от бере­га по спокойному морю, не правда ли, вам кажется, что корабль с вами стоит на месте, а берег отъезжает от вас? Представьте теперь, что берег — это Солнце, а ко­рабль — Земля. Человеку с Земли-корабля кажется, что он стоит на месте, а движется Солнце-берег, а ведь на самом деле совсем наоборот. Так Коперник пытался по­шатнуть слепую веру людей в видимость и показать, что все, что нам сообщает зрение и другие органы чувств, надо пропускать через голову, через наш орган мышле­ния… Любопытно, что еще в XI веке величайший пер­сидско-таджикский поэт, математик, астроном и врач Омар Хайям заметил в одном из своих знаменитых рубай:

Все, что видим мы, — видимость только одна, Ибо тайная сущность вещей не видна.

Омар Хайям был поэтом-философом, и у него есть нема­ло поэтически вдохновенных размышлений, которые вос­хищали ученых и мыслителей и доставляют истинное наслаждение нашим современникам… Но я отвлекся не­много. Движения планет в учении Коперника приняли исключительно простой и ясный характер: по концентри­ческим кругам вокруг Солнца. Впоследствии  немецкий астроном Иоганн Кеплер показал, что это не круги, а эллипсы. Но важно было, что странные движения планет получили простое и четкое объяснение: потому некото­рые из них вдруг ни с того ни с сего меняли свое направ­ление, двигаясь то вперед, то назад, что именно так должно было казаться их движение с Земли, поскольку и она тоже вращается вокруг Солнца. При этом стала ясна особенность движения внутренних планет, таких, как Венера, которые находятся ближе к Солнцу, нежели Земля, и внешних планет, таких, как Марс или Сатурн, которые расположены дальше от Солнца, нежели Зем­ля. Уже одно это говорило решительно в пользу учения Коперника, так как природе незачем излишне услож­нять свои явления.

Сын. А как отнеслись другие ученые и сами люди к учению Коперника?

Отец. Видишь ли, весь вопрос в том, касаются ли но­вые истины, открытые человеческим гением, интересов людей, а если касаются, то как именно. Христианскую, римско-католическую церкви вполне устраивало учение Птолемея, потому что оно ставило в центр мира Землю и человека на ней как высшее творение бога. Поэтому церковники обрушились на учение Коперника, которое подрывало их догматы. Последователи Коперника италь­янские ученые Галилео Галилей и Джордано Бруно ста­ли разрабатывать его учение дальше: Галилеи как меха­ник и физик, Бруно как философ. Инквизиция жестоко их преследовала: Галилей был посажен в тюрьму, и его заставили отречься от гелиоцентрического учения, а Бруно инквизиторы сожгли на костре. Ты видишь, что наука — нелегкое дело и требует жертв.

Сын. Ты мне уже говорил раньше о революциях в науке. Не правда ли, это была настоящая революция в науке?

Отец. Да, настоящая. Когда в науке совершается ре­волюция, то обязательно рушится какое-то препятствие, которое мешало движению науки вперед. Революция и есть разрушение такого препятствия. Вместе с тем революция в науке есть создание нового, более верного и полного представления об изучаемом предмете. В данном случае учение Птолемея мешало развитию астрономии и механики, а потому его следовало разрушить, от­бросить сломать, а на его месте создать новое, более правильное учение, что и сделал Коперник, а за ним Галилей Бруно, Кеплер, Исаак Ньютон и другие ученые XVI XVII и начала XVIII веков. Но это была только од­на сторона дела. Кроме специально астрономических взглядов, эта революция нанесла удар по некоторому общему методологическому подходу людей к познанию мира, поскольку устарело не только учение Птолемея, но и самый подход, на который оно опиралось. Таким подходом была слепая вера в видимость, стремление принять эту видимость за саму действительность. Копер­ник нанес первый, но далеко не окончательный, удар по этой вере, пошатнул ее, но еще не сломил ее. Наконец, в этой революции очень важным было то, что наука впер­вые выступила против церкви. Все предшествующие сто­летия наука служила церкви, была послушной’ требова­ниям церкви, остерегалась   противоречить   церковным догматам. А там, где господствует вера в бога, в непо­грешимость папы и в прочие чудеса и сказки, там не мо­жет быть настоящей науки. В лице Коперника и его уче­ния наука впервые пошла против церкви и стала завое­вывать свою самостоятельность. Такова суть этой   пер­вой революции в науке, связанной с именем Коперника. Собственно говоря, само   естествознание как самостоя­тельная наука берет свое начало с того времени.

Сын. А как развивалась эта революция дальше? Отец. Сначала она захватила механику, в том числе и механику неба, то есть астрономию, а также математи­ку. На место расплывчатых прежних представлений о каких-то «скрытых качествах» и «субстанциях», «элик­сирах» жизни и молодости, «панацеях» от всех болезней и т. п. вещах научная революция XVII века поставила задачу искать истинные причины наблюдаемых явлений и выражать их с помощью математики. Английский ученый Ньютон и немецкий мыслитель Готфрид Лейбниц создали математический анализ бесконечно малых величин, а французский ученый Рене Декарт создал анали­тическую геометрию. Это был величайший революцион­ный переворот в самом мышлении людей той эпохи. Ученые верили тогда, что у всех явлений в мире суще­ствуют свои механические причины и что весь мир мож­но объяснить и представить как один гигантский меха­низм, действующий по законам механики. Конечно, это оказалось все не так просто, но поиски реальных причин у всех явлений в мире были тогда огромным шагом впе­ред, так как выбрасывали из науки весь прежний хлам учений о боге (теологию) и мертвую схоластику.

Сын. Отец, а в другие естественные науки, кроме ма­тематических, эта революция не проникла?

Отец. Твой вопрос интересен. Ведь научная револю­ция никогда не захватывает все области сразу, а начи­нается там, где для нее больше всего подготовлена поч­ва. Отсюда она начинает распространяться дальше — вширь и вглубь, пока не сокрушит неправильные и уста­релые взгляды во всех областях научного знания. Так было и тогда. Следом за революцией в астрономии про­изошла революция в химии в конце XVIII века. Как и в случае с учением Птолемея, химики и их предшествен­ники — алхимики долго и упорно держались той же ве­ры в видимость и на этой вере строили свои воззрения. Мы уже говорили с тобой о горении:  ведь когда   гля­дишь на огонь, не возникает никакого сомнения, что это распад горящего тела.   Если   ты видел когда-нибудь большой пожар, то помнишь, как рушились дома,  по­стройки, деревья. Отсюда пошла вера в то, что огонь есть великий и всеобщий анализатор всех тел. На этой основе и возникла теория – флогистона; она целиком опиралась на простое умозаключение: мол, все мы видим, что нам кажется, и есть сама действительность. Но уже Ломоносов высказал сомнение в том, что горение, а также ржавление металлов есть их распад. Он считал что, наоборот, частицы воздуха соединяются с торящим телом или прокаливаемым металлом и увеличивают его вес. Это доказал французский химик Лаву­азье. Он показал, что горение и ржавление – это вовсе не распад тел, а соединение горящего или окисляемого вещества с новым газом, который открыли незадолго до него английский ученый Джозеф Пристли и шведский химик Карл Шееле. Но оба они даже не догадывались, что именно они открыли. Например, Пристли думал, что вновь открытый газ, в котором вспыхивает тлеющая лу­чина и горит железо, это воздух, освобожденный от фло­гистона (дефлогистинированный воздух). Лавуазье же доказал, что новый газ — это новый химический элемент (он назвал его кислородом), который соединяется с дру­гими веществами при горении или окислении и увеличи­вает их вес. Произошла первая революция в химии, по­хожая на ту, какую в астрономии более чем за двести лет перед тем совершил Коперник. Конечно, между обе­ими революциями есть различие: там рушилось ложное геоцентрическое учение и утверждалось гелиоцентриче­ское, а здесь рушилась ложная теория флогистона и утверждалась новая кислородная теория Лавуазье. Но обрати внимание: и там и здесь рушилась слепая ве­ра в видимость, и там и здесь новые представления ока­зывались прямо противоположными старым. Видишь, эти революции похожи на то, как переворачивается и ставится с головы на ноги образ в глазах у малого ре­бенка, когда сама жизнь ему подсказывает, что голова вверху, а ноги внизу.

Сын. Да, да, я это понял… Но ты все время говорил о мертвой природе — о небесных телах и о земных веще­ствах. А была ли такая же революция в учениях о живой природе?

Отец. Ну конечно, как же она же она могла бы обойти био­логию. Только здесь она была позднее,  так как живую природу труднее изучать, нежели мертвую, и живое су­щество неизмеримо сложнее, чем камень. Поэтому и почва для научной революции здесь созревала дольше Даже еще в начале XIX века в биологии возникали уче­ния, основанные на слепой вере в видимость Вот я го­ворил тебе о жирафе. Откуда у него получилась такая длинная, вытянутая шея? Французский зоолог Жан Ба­тист Ламарк отвечал: зверь тянулся за листьями на вы­соких деревьях в пустыне, вот и вытянул  свою шею

Сын. Почему у животных, живущих в пустыне, жел­тая окраска тела?

Отец. Ответ получался такой же: мол, эти животные под воздействием окружающей среды приобретали по­лезные для них признаки и передавали их своим потом­кам. А такие признаки, несомненно, полезны, так как они маскируют обитателей пустынь под  цвет песка. Здесь все рассуждение построено на учете одной лишь види­мости. Великий английский ученый Дарвин доказал, что не сами непосредственно живые существа приспособи­лись к условиям своей жизни, а, наоборот, из сотен тысяч и миллионов живых существ выжили только наиболее приспособленные, причем в силу чисто случайных обстоятельств, и признаки этих выживших существ пере­даются по наследству и усиливаются постепенно в поко­лениях потомков. Так возникло эволюционное учение — дарвинизм, основу которого составило представление о естественном отборе, который осуществляет стихийно сама природа, в том числе  и посредством   борьбы  за существование. Как видишь, и здесь, в учении о живой природе, из науки была вытеснена слепая вера в види­мость и на ее место было выдвинуто требование искать и находить действительные, а не вымышленные причи­ны наблюдаемых явлений. Однако привычка принимать на веру все кажущееся оказалась настолько   сильной, что даже в середине XX века долгое время процветало в биологии лжеучение о том, что внешние воздействия среды могут вызывать у живых существ непосредственно соответствующие этим воздействиям изменения. И только совсем недавно этот возврат к самым слабым и давно уже преодоленным сторонам учения Ламарка удалось наконец преодолеть в биологии.

Сын. А совершались ли такие же революции в обла­сти философии и в общественных науках? Ведь до сих пор ты говорил только о естествознании.

Отец. Ты говоришь о гуманитарных науках, то есть науках о человеке. В них такое переворачивание проис­ходило тоже, причем не менее отчетливо. Об этом пи­сал Энгельс, характеризуя суть открытий, сделанных Марксом. Подобно тому, как это происходило в биоло­гии, в гуманитарных науках истинные причины явлений обнаруживались гораздо позже и гораздо труднее по сравнению с их следствиями. Следствия же сразу бро­саются в глаза. Поэтому их нередко люди и принимают за причины явлений. В итоге вся картина получается в перевернутом виде: все оказывается поставленным на го­лову вверх ногами. Когда же наука находит настоящие причины и по-научному правильно начинает объяснять изучаемые явления, то происходит как бы переворачива­ние картины с головы на ноги.

Сын. Интересно бы узнать, как это произошло в фи­лософии?

Отец. Ты слышал уже об идеалистах, которые за при­чину и первоначало всего существующего принимают дух, сознание в виде божества или в виде моего созна­ния, моего ощущения. Сознание человека обладает ак­тивностью, оно направляет его действия к определенной, заранее поставленной цели. Это ты хорошо знаешь по себе: прежде чем ты начнешь что-нибудь делать, резуль­тат твоего действия ты себе уже заранее мысленно представляешь в своем уме. А вот те глубокие матери­альные причины, которые в конце концов обусловливают и вызывают именно такие, а не другие цели, скрыты от нашего непосредственного взора. Их, эти причины, нуж­но отыскивать путем дополнительного и трудного анализа за, путем глубоких размышлений. Идеалисты же ограничиваются тем, что активность сознания, которая в конечном счете есть следствие каких-то материальных причин,

делают причиной, а все материальное, включая человеческую практику, действия людей, объявляют следствием идеального начала, духа. В итоге вся картина получается у них в философии перевернутой, как это было у Птолемея в астрономии, у флогистиков в химии и ламаркистов в биологии. Теперь, чтобы получить пра­вильную картину мира, нужно перевернуть и поставить с головы на ноги то, что было у идеалистов. Наиболее полно и последовательно идеалистическое учение разра­ботал немецкий философ Гегель в конце XVIII — нача­ле XIX века. Он был диалектиком, но его диалектика бы­ла идеалистической. Значит, за первоначало он прини­мал дух, идею, которая у него развивалась, двигалась и порождала природу и человека с его сознанием. Карл Маркс нашел истинные причины духовной деятельности человека, они лежали в материальной практике обще­ства, точно так же, как он увидел в развивающейся ма­терии источник самого духа, сознания человека. Тем са­мым он совершил революционный переворот в филосо­фии и поставил гегелевскую диалектику с головы, на которой она стояла у Гегеля, на ноги.

Сын. И в общественных науках был совершен такой же переворот?

Отец. Правильно. И это сделал тот же Маркс. В об­ласти экономической науки долгое время оставалось тайной то, как и почему экономически развивается общество, что является источником его богатств. Буржуаз­ные экономисты строили всякого рода ложные, ненаучные теории, идеалистические по своему содержанию, которые представляли действительность в перевернутом виде. Маркс в своих экономических трудах и в своем «Капитале», нашел действительные причины экономического развития общества, скрытые от взора поверхностного наблюдателями поставил всю общественную науку — политическую экономию, историческую и правовую науку — с головы, на которой наука стояла у его предшественников, на ноги. Об этом ты можешь узнать, если почитаешь книги о материалистическом по­нимании истории, или, иначе говоря, об историческом материализме… Ну а теперь мы должны отдохнуть, прежде чем двинемся дальше в путь. Здесь, с этого пере­вала, хорошо видна дорога, которую мы прошли, под­нимаясь в гору, и та, которую нам сейчас предстоит пройти, спускаясь с горы. Мы стоим на высшей точке нашего сегодняшнего пути, а сзади и впереди нас — две его ветви: восходящая и нисходящая. Об этом мы еще поговорим с тобой потом, а сейчас займемся устрой­ством нашего ночлега.

 

«Читать дальше»

 

 Беседа: 1а) 1б) 1в)  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18 

 

Опубликовано в Философия